Арка́дий Григо́рьевич Ко́внер (; имя при рождении — Авраам Урия Ковнер, или Аврахам Ури Ковнер; 1842, Вильна, Российская империя — 1909, Ломжа, Российская империя) — русский писатель, критик и публицист, в раннем творчестве обращавшийся к судьбам еврейства и иудаизма, а после принятия христианства писавший в жанре литературной критики. Брат историка медицины Савелия Ковнера.

Биография Авраам Урия Ковнер родился в 1842 году в Вильне в многочисленной нищей еврейской семье, где, по его собственным словам, «люди проклинали друг друга за кусок хлеба». До семнадцати лет он получил сугубо талмудическое воспитание, скитался по еврейским местечкам, существуя на подаяние — так называемое «нахлебничество» у состоятельных обывателей. В восемнадцать лет, уже женатый по принуждению, он бежал от семьи в Киев, где с азбуки начал изучать русскую грамоту, иностранные языки и готовиться к поступлению в университет. Это было время шестидесятых годов, когда, по его выражению, «русская литература и молодёжь праздновали медовый месяц прогресса». Быстро усвоив языки и познакомившись с западноевропейской и русской литературой, Ковнер проникся идеями Бокля, Милля, Бюхнера и Молешотта, а из русских авторов его кумирами стали критики-шестидесятники, в духе которых он начал писать сам.

В 1860-х годах Ковнер выступил на литературном поприще на древнееврейском языке, выпустив книги «Памфлеты» (1865) и «Связка цветов» (1868), которые произвели в еврейских литературных кругах впечатление разорвавшегося снаряда. За резкую критику традиционного уклада, талмудической схоластики и религиозного фанатизма он получил прозвище «еврейский Писарев». В своих статьях он доказывал, что изучение Талмуда в том виде, в каком оно существовало в ешиботах, приносит лишь вред, и призывал к коренному преобразованию еврейского образования, к приобщению еврейской молодёжи к европейским языкам и светским наукам. Он также выступал против национальной замкнутости, стремясь «преодолеть в себе еврея и стать общечеловеком». Позже он перешёл к работе в русской периодике, сотрудничал в журналах «Дело», «Всемирный труд», а с конца 1872 года вёл постоянный фельетон в газете «Голос» Краевского под рубрикой «Литературные и общественные курьёзы».

Однако литературные заработки были скудны, и в 1873 году, разойдясь с Краевским, Ковнер поступил на службу в Петербургский учётный и ссудный банк. Материальное положение оставалось тяжелым. Он поселился в семье бедных еврейских мастеровых Кангиссер, где жила вдова с тремя дочерьми и сыном. Старшая дочь, Софья, девушка девятнадцати лет, привлекательной внешности и кроткого характера, не знала грамоты и попросила Ковнера обучать её. Из благодарности она привязалась к нему и полюбила. Софья была больна — постоянно страдала катаром легких, и Ковнер фактически содержал её и всю семью. Он хотел жениться, но не имел никакого верного источника к существованию, служа в банке без письменного условия, когда директор мог отказать ему каждую минуту. К тому же у него были долги и обязательства перед первой семьей, оставленной в Вильне.

В начале 1875 года Ковнер решился на преступление. Через подставное лицо он похитил из Московского Купеческого банка 168 тысяч рублей с помощью подложного перевода. На похищенные деньги он собирался обеспечить своих престарелых родителей, многочисленную нищую семью, малолетних детей от первого брака, больную невесту и «еще множество униженных и оскорбленных». Он был убеждён, что не причиняет банку существенного вреда, так как сумма для такого учреждения незначительна. Вскоре его арестовали в Киеве, куда он бежал вместе с Софьей, успев перед арестом обвенчаться с ней в тюремном замке. На суде, который состоялся в Москве в апреле 1875 года, Ковнер вел себя независимо, подробно изложил всю свою жизнь и мотивы поступка, не выражая раскаяния. Обвинителем выступал Н. В. Муравьев (впоследствии министр), защищал его присяжный поверенный Л. А. Куперник. Мать Софьи на суде показала: «Ковнер жил у нас три с половиной года. Он вел себя очень благородно. Он нам помогал много, очень много помогал. Он меня жалел и жалел моих маленьких девочек. Одна из них говорила: „Мама, это папаша наш встал из гроба“». Присяжные признали Ковнера виновным, но заслуживающим снисхождения, и суд приговорил его к ссылке в арестантские роты на четыре года. Софья была оправдана, но вскоре после суда умерла от пережитого, и этот удар Ковнер называл страшнее всего предыдущего.

В московской тюрьме, в Бутырках, Ковнер вел дневник и пытался заниматься литературной работой. В частности, он написал комедию «Наша взяла!», которая была признана жюри конкурса одной из лучших, но затем затерялась в редакциях. Там же он вступил в переписку с Достоевским. В первом письме от 26 января 1877 года Ковнер подробно изложил свою биографию, описал обстоятельства преступления и заявил, что не испытывает угрызений совести. Главная цель письма, однако, заключалась в другом: он бросил Достоевскому вызов по еврейскому вопросу. Ковнер писал: «Я бы хотел знать, почему Вы восстаете против „жида“, а не против эксплуататора вообще. Я не меньше Вашего терпеть не могу предрассудков моей нации, — я немало от них страдал, — но никогда не соглашусь, что в крови этой нации лежит бессовестная эксплуатация». Он указывал, что, нападая на евреев, Достоевский включает в это понятие всю страшно нищую трёхмиллионную массу, ведущую отчаянную борьбу за существование, и даже таких людей, как доктор Гольдштейн, погибший в Сербии за славянскую идею. Ковнер также защищал Дизраэли, о котором Достоевский писал в «Дневнике», что тот «выклянчил» титул лорда, тогда как на самом деле королева предлагала ему лордство еще в 1867 году, а он отказался. «Нет, к сожалению, Вы не знаете ни еврейского народа, ни его жизни, ни его духа, ни его сорокавековой истории, наконец», — заключал он.

В начале 1877 года Достоевский среди множества читательских писем получил одно, которое назвал впоследствии «умнейшим» и «увлекательно хорошим». Оно было отправлено из московской тюрьмы и подписано фамилией Ковнер. Писатель не только ответил автору, но и посвятил его посланию значительную часть мартовского выпуска «Дневника писателя», вступив с ним в заочную полемику по еврейскому вопросу. Письмо произвело на Достоевского столь сильное впечатление, что в своем ответе он признался: «Я редко читал что-нибудь умнее Вашего письма ко мне», и заверил корреспондента в полной искренности, с которой жмет протянутую ему руку.

Во втором письме Ковнер полемизировал с утверждением Достоевского о бессмертии души как необходимом условии человеколюбия. Он изложил свои материалистические и атеистические воззрения, заявляя, что не может допустить мысли, чтобы творящая сила Вселенной «интересовалась ничтожными людскими помыслами». В конце он выражал сомнение, что Достоевский когда-либо сможет доказать свои утверждения.

Ответ Достоевского, написанный в конце февраля 1877 года, был выдержан в необычном для него тоне. Писатель признал, что совершенно верит Ковнеру во всем, что тот говорит о себе, и что смотрит на его дело так, как о нем судит сам Ковнер. Он похвалил его литературный вкус, заметив, что многие читатели разделяют его высокое мнение об «Идиоте», и что если у Ковнера такой же склад ума, то для Достоевского это тем лучше. На упрек в антисемитизме Достоевский ответил сдержанно, указав на невозможность решить такой спорный пункт в письмах. Он заявил: «Скажу Вам, что я вовсе не враг евреев и никогда им не был», и сослался на то, что у него есть знакомые евреи, приходящие к нему за советами. Однако главный вопрос Ковнера о праве на преступление Достоевский не обошел. Он мягко, но настойчиво указал на необходимость нравственного идеала: «Но возвысьтесь духом и формулируйте Ваш идеал. Ведь Вы же искали его до сих пор, или нет?» Переписка на этом по существу завершилась: Ковнера вскоре отправили по этапу в Сибирь, и дальнейшие его письма носили уже деловой характер.

Этап в Сибирь, описанный Ковнером в «Тюремных воспоминаниях», был полон тягот. По выходе из Москвы арестантов податных сословий заковывали в «наручни» — ручные кандалы, часто связывая по двое. Ковнер, одетый в свое платье, выглядевший непривычно для конвойных, тем не менее был закован наравне со всеми. В пути он подвергался насмешкам и кражам со стороны уголовных, но сумел произвести впечатление на офицера, назвав себя «литературным мастеровым», после чего его перевели в привилегированное отделение. По прибытии в Тобольск, у цели своего путешествия, Ковнер не испытал ожидаемой радости. Напротив, им овладело тяжелое, гнетущее чувство: он очутился в незнакомом городе, без средств к жизни, без цели и надежды впереди. «В эти первые минуты моей свободы в моем мозгу пролетело все мое прошлое… — вспоминал он. — Радоваться было нечему».

В Сибири Ковнер провел около тринадцати лет. Он поселился в Омске, служил в контрольной палате, вел скромную жизнь, много читал. В этот период он сблизился с педагогом Е. Кремянским, который познакомил его с книгами В. В. Розанова. В начале 1890-х годов Ковнер, будучи уже пятидесятилетним, женился на молодой девушке, недавней гимназистке, дочери друга. Для брака с христианкой он принял православие. Этот брак, по его словам, дал ему счастье: жена с ангельским терпением и беспредельной любовью переносила все его капризы. Однако служебные неудачи из-за национальности привели к увольнению и скитаниям, пока Ковнер не получил место в Ломжинской контрольной палате, где и провел последние годы жизни.

В Ломже Ковнер вступил в переписку с В. В. Розановым, которая продолжалась несколько лет. В письмах он вновь поднимал еврейский вопрос, критиковал антисемитские выпады «Нового времени» и его сотрудников. После Кишиневского погрома 1903 года Ковнер писал Розанову в негодовании, обвиняя в трагедии не только чернь, но и юдофобскую печать, и самих евреев за их пассивность. Он требовал ответа: «Доколе подобные зверства возможны будут в России?». В 1902 году он отправил Розанову свой философский трактат «Почему я не верю», в котором сформулировал основы своего атеистического мировоззрения и противопоставил заповеди Христа этике Гиллеля: «Не делай ничего того, что вредно твоему ближнему». Розанов опубликовал этот трактат в своем сборнике «Религия и культура», сопроводив его сочувственным комментарием, в котором назвал Ковнера «добрый человек и хороший член всякого возможного „союза“» и отметил контраст между его кротостью и злобными речами официальных церковных иерархов.

В последние годы жизни, уже тяжело больной, Ковнер продолжал полемизировать с Розановым и новейшими религиозно-философскими течениями. В одном из последних писем он прямо спрашивал: «Имейте мужество и отвечайте ясно и категорично на все эти вопросы, которые мучат непросвещенных и сомневающихся скептиков, а не прячьтесь под ничего не выражающие и непонятные восклицания: божественный космос, богочеловек, спаситель мира, искупитель человечества, моноцветок и т. п. Подумайте о нас, алчущих и жаждущих правды, и говорите с нами человеческим языком». Аркадий Григорьевич скончался в 1909 году в Ломже.

Примечания

Литература

Дополнительная литература

Категория:Писатели Российской империи Категория:Русские писатели по алфавиту Категория:Писатели на иврите Категория:Журналисты Российской империи Категория:Публицисты Российской империи Категория:Сосланные в Томск Категория:Сосланные в Омск Категория:Заключённые Бутырской тюрьмы