Михаил Александрович Шванвич (1749—1802) — российский офицер, участник Русско-турецкой войны 1768—1774 годов, участник экспедиции генерала Кара по подавлению восстания Пугачёва. После пленения восставшими принял присягу на верную службу самозваному «императору Петру Третьему», став атаманом солдатского полка и секретарём «Военной коллегии» пугачёвцев. Биография Михаила Шванвича послужила А. С. Пушкину отправной точкой для замысла повести «Капитанская дочка».

Биография

До восстания Пугачёва Михаил Шванвич − дворянин, сын Александра Мартыновича Шванвича, лейб-гвардейца, известного своим буйным нравом (однажды в трактирной ссоре ранившего Алексея Орлова), и сосланного впоследствии в Оренбург за проступки в службе. Получил неплохое домашнее образование: «грамоте писать по-российски, по-французски и по-немецки; также часть арифметики, танцевать, фехтовать и на манеже ездить…» В 1765 году был зачислен в звании капрала на военную службу в Ингерманландском карабинерном полку, в котором в это время проходил службу его отец. В 1770—1771 годах участвовал в Русско-турецкой войне, был в боях у крепости Журжу и при Бухаресте. Осенью 1772 года был переведён в Петербург во 2-й гренадерский полк в звании прапорщика, в июне 1773 года произведён в подпоручики.

Измена присяге В сентябре 1773 года Шванвич был включён в команду поручика Карташова для поездки в Симбирск за партией рекрутов. К моменту их прибытия на место в землях яицких казаков вспыхнуло восстание под предводительством Емельяна Пугачёва, быстро распространившееся по Оренбургской губернии. Команда Карташова в октябре 1773 года была включена в состав корпуса генерала В. А. Кара, организованного для подавления восстания. года авангард корпуса Кара был атакован казаками под командованием Овчинникова и Чики-Зарубина у деревни Юзеевой. Две роты 2-го гренадерского полка, всего около 180 солдат и три офицера, были пленены пугачёвцами и приведены в Бердскую слободу. Двое офицеров были казнены после боя, но за Шванвича заступились пленные гренадеры, сказав Пугачёву, что молодой офицер всегда был добр в обращении с солдатами, и, после согласия принять присягу «императору Петру Третьему», Пугачёв назначил Шванвича «есаулом» над зачисленными в «казаки» солдатами. Позднее свидетели так описывали в Оренбурге эту сцену: Шванвич, «пришедши в робость, падши пред Емелькою на колена, обещался ему, вору, верно служить, за что он, Шванович, прощён Емелькою, и, пожаловавши того же часу его атаманом, остригши ему, Швановичу, косу, …велел ему дать к его атаманству принадлежащую мужичью и разного звания толпу».

Секретарь пугачёвской Военной коллегии Вскоре Пугачёв устроил Шванвичу «испытание» во владении иностранными языками, потребовав написать на клочке бумаги что-нибудь «по-швецки». Не зная шведского, Шванвич написал на немецком: «Ваше Величество Пётр Третий». Затем, по требованию Пугачёва, повторил эту запись на французском. Поверх этих записей Пугачёв начертал знаки, имитировавшие скоропись, о которых своим ближайшим соратникам он сказал, как о писанных на латыни. Этот автограф за авторством Пугачёва и Шванвича был впоследствии найден во «дворце» самозванца в Бердах.

Пожаловав Шванвичу шубу и шапку, Пугачёв включил его в состав Военной коллегии: «Хорошо пишешь. Так будь же ты в Военной моей коллегии. Как там што по иностранны случиться писать, ты пиши». В первую очередь Шванвич по просьбе «думного дьяка» коллегии и любимца Пугачёва Ивана Почиталина составил для него русскую азбуку, «потому что он худо грамоте знает», а для грамотных повытчиков — французскую азбуку. Но главным занятием Шванвича в коллегии стал перевод для атаманов восставших перехватываемой корреспонденции правительственной стороны на французском и немецком языках. года в Военной коллегии был написан указ к оренбургскому губернатору Рейнсдорпу от имени «императора Петра III»: Нашему губернатору Рейнсдорпу.

Каждый наш верноподданный знает, каким образом злобные люди и недоброжелатели лишили нас по всем правам принадлежащего нам всероссийского престола. Но ныне всемогущий бог своими праведными судьбами и, услышав сердечные к нему молитвы, снова преклоняет к нашему престолу наших верноподданных, а злодеев, исполненных недоброжелательства, повергнет к нашим ногам. Однако и ныне есть такие люди, которые, не желая признавать нас, не хотят выйти из мрака недоброжелательства и сопротивляются нашей высокой власти, и при этом стремятся, как и прежде, ниспровергнуть наше блистательное имя, и наших подданных, верных сынов отечества, хотят сделать сиротами. Однако мы, по природной нашей склонности и любви к тем верноподданным, которые ныне, оставя заблуждение и злобу, будут чистосердечно и верноподданнически служить нашей высокой власти, будем милостиво отмечать и жаловать отеческой вольностью. А если кто не пожелает нас признавать, и впредь будет оставаться в прежнем недоброжелательстве и озлоблении, то таковые отступники, по данной нам от создателя высокой власти и силе, испытают на себе наш справедливый и неизбежный гнев. Обо всем этом и сообщается от нас во всеобщее сведение, дабы важность этого осознал каждый наш верноподданный.

Текст указа Пугачёву понравился и он велел секретарю коллегии илецкому казаку Горшкову послать за Шванвичем и поручить ему перевести указ на немецкий язык. Перевод был выполнен в течение двух дней 18-19 декабря, Шванвич продемонстрировал отличное знание немецкого языка, очень точно передав дух и смысл русского оригинала: An unsern Gouwernant Reinsdorff.

Ein jeder Unser treuer Unterthan weiss, das wie Wir von booshaften Leuten und von Neidhart, allrussischen und nach allen Rechten Uns gehörten Tron, verlohren haben. Aber anjetzo der allmächtiger Gott nach seiner Gerechten Schicksal, und in dem die herlzliche zu ihm Gebehten von Unseren treuen Unterthanen, hörete, Unser Sküpetr uns wieder gebet, und die Missthäter, die voll Neidhart sind, Unseren Monarchen Füssen unterwirft. Aber auch jetzo seynd etliche, die sich nicht bekennen, und aus Finsterniss der Neidhart nicht auskommen wollen, und Unserer hohen Macht sich wiederstehen, und dabei unsere blümende Nhamen, so als wie ehedem umstürzten und Unsere Unterthanen, die rechte Söhne des Vaterlandes, so als wie die junigen Knaben zu Waisen bringen wollen, allein Wir, nach Unserer gebürtigen zu treuen Unterthanen Hochmuth und Liebe, wer auch, anjetzo aus Irrthum der Boosheit wieder auskommen, und Unserer hohen Macht herzlich gehorhen, und treuunterthänigst dienen wird, den junigen Gnädigst verzeihen; und über das väterliche Freyheit versprechen. Und wenn wer das nicht annehmen will, und noch in solcher Missthat und Boosheit verbleiben wird; und von allmächtigen Schöpfer Uns gegebener hohen Macht und Gewalt nicht gehorchen wird, so werden die jenigen Unsern gerechten und wurcklichen Zorn an sich fühlen. Und darum ist das von Uns in ganze Public geschieht, in dem sich ein jeder treuer Unterthan wesendlich beckennet 20 декабря три указа (два на русском и один на немецком) Пугачёва к губернатору Рейнсдорпу и жителям Оренбурга были привязаны к пике и воткнуты в снег под стенами осаждённого Оренбурга, посланные для этого казаки проследили, что бумаги были взяты в город посланным казаком из числа оренбургского гарнизона. 24 декабря Рейнсдорп сумел переправить донесение о ходе обороны города в Военную коллегию в Санкт-Петербург, приложив к нему и данные послания из лагеря осаждавших. Наличие среди множества подбрасываемых в Оренбург посланий указа на немецком языке вызвало сильную озабоченность в правительстве Екатерины II, так как подтверждало множество имевшихся подозрений того, что восстание могло быть инспирировано иностранными державами. Екатерина отправила детальные указания по расследованию вопроса об авторе «немецкого указа»: «Старайтесь узнать: кто сочинитель немецкого письма, от злодеев в Оренбург присланного, и нет ли между ними чужестранцев, и не смотря ни на каких лиц, уведомите меня о истине».

Атаман солдатского полка. Побег. Следствие и суд В январе 1774 года Шванвич был назначен Пугачёвым атаманом полка из пленных солдат. Сведения о полковничьей службе Шванвича разнятся. Сам Пугачёв на допросах после пленения говорил, что Шванвич «служил ему охотно, бывал в сражениях под Оренбургом». В то же время, другой пленный офицер в составе пугачёвской армии поручик Черкасов показывал впоследствии, что Шванвич «по большей части имел себя больным и лежал в земляной бане, где и никакова свету не было…», подтверждая собственные Шванвича показания о том, что в землянке «лежал тамо день и ночь со свечою месяца два слишком…» года, на следующий день после первого крупного поражения пугачёвцев под Татищевой крепостью, в ходе суматохи в лагере восставших, Шванвич решился на побег. Сумев незамеченным отстать от войска пугачёвцев, покидавших Берды, Шванвич ускакал в Оренбург, где явился в губернскую канцелярию и дал показания о пребывании в лагере Пугачёва, после чего был повторно приведён к присяге. С прибытием 31 марта в Оренбург корпуса генерала П. М. Голицына, в состав которого входили роты 2-го гренадёрского полка, Шванвич явился к командиру полка полковнику В. В. Долгорукову и вновь дал показания о своей службе Пугачёву. В этот раз последовал приказ Голицына об аресте, а с прибытием в Оренбург представителя секретной следственной комиссии капитана-поручика С. И. Маврина и началом допросов пленённых пугачёвцев выяснилось и авторство «немецкого указа» самозванца. 17 мая Шванвич был подробно допрошен Мавриным, в ходе допроса он подробно рассказал всё о своей службе в лагере Пугачёва, признавшись, что страх за собственную жизнь стал главной причиной его измены: «Служил у него (Пугачёва) из страху, боясь смерти, а уйти не посмел, ибо если-бы поймали, то повесили». Маврин писал по завершении допроса: «Взят неволею, явился сам, и притом человек не из числа мудрецов. Мнится, что простить можно». Маврин также поспешил доложить об отсутствии чужестранных интриг в деле «немецкого указа»: «Что касается до немецкого письма от злодея к оренбургскому господину губернатору писанного, то сие писал 2-го гренадерского полку подпорутчик Шванвич, бывший в то время в полону и атаманом над захваченными в толпу злодейскую гренадерами, которого допрос в копии под литерою „Н“ у сего подносится» и что «злодей Пугачёв не имеет, кажется, посторонняго, а паче чюжестранного руководства и способствования».

В ноябре 1774 года Шванвич был перевезён в Москву, куда были собраны для генерального следствия все пленённые руководители восстания во главе с Пугачёвым. Шванвич был помещён в те же камеры, оборудованные в здании Монетного двора для пугачёвцев, но как бывшего офицера и дворянина его содержали без кандалов. По приговору суда от года, Шванвича отнесли к «шестому сорту» осуждённых: «Подпоручика Михаила Швановича, за учиненное им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу».

года на Болотной площади в Москве после казни Пугачёва, Перфильева, Шигаева, Подурова и Торнова, палачи провели ритуал гражданской казни Шванвича, сломав над его головой шпагу — символ дворянского достоинства. В тот же день он был отправлен в распоряжение сибирского губернатора Д. И. Чичерина с предписанием определить Шванвичу место ссылки, где «содержать его с возможною осторожностию, дабы иногда не сделал утечки, и никогда никаких доносов от него не принимать».

В ссылке По прибытии в Тобольск года, Шванвич был направлен Чичериным для отбытия ссылки в Сургут, в 800 верстах от Тобольска. Тем не менее Правительствующий Сенат посчитал Сургут недостаточно глухим местом и 17 марта издал указ об отправке Шванвича в заполярную Новую Мангазею (Туруханск). Получив новое распоряжение, Чичерин приказал этапировать Шванвича через Томск, Енисейск в Туруханск. Денег на содержание Шванвича в ссылке не выделялось, ссыльный должен был обеспечить проживание «своею работою».