Повесть о нашествии Батыя — летописный рассказ о завоевании Руси монголами, помещённый в летописях под — годами (1237—1239 года). Является самостоятельным литературным произведением, возникшим в середине — второй половине XIII века. В летописях представляет собой связное, непрерывное повествование, носящее вставной характер и независимое происхождение.
Три основные версии памятника Существует три разные версии Повести о нашествии Батыя: южная, центрально-русская и северная. Южная версия представлена в Ипатьевской летописи, центрально-русская в Лаврентьевской летописи и северная в Новгородской Первой летописи. Версии Повести в Ипатьевской и Новгородской Первой летописях оцениваются как древнейшие.
Софийская Первая летопись, Новгородская четвёртая летопись, протографом которых является Новгородско-Софийский свод, а также зависящие от них летописи, содержат сводный рассказ, выборочно соединяющий эти три версии.
В результате длительной эволюции тексты произведений дошли до нас в виде неоднородной мозаики. В силу этого выявление первоначального ядра рассказов, а также точная датировка каждого из разбираемых текстов представляются крайне затруднительными.
Как отмечают современные историки — источниковеды наиболее полный анализ текстов Повести был сделан в 80-х годах XX века А. Ю. Бородихиным. В результате текстологического анализа он пришёл к выводу, что тексты всех трёх ранних повестей о нашествии Батыя особо выделяются среди окружающих их летописных известий, носят вставной характер и имеют относительно независимое происхождение. Также им был сделан вывод, что для всех трёх ранних редакций Повести существовал общий источник или источники.
По мнению А. Ю. Бородихина, составители всех трёх ранних вариантов Повести так или иначе использовали «Владимирский великокняжеский свод Ярослава Всеволодовича» 1239 года, причём, как полагает исследователь, составители рассказов Ипатьевской и Новгородской Первой летописи воспользовались материалами этого свода ещё до соединения последнего с ростовской летописной традицией.
Северная версия Представлена в Новгородской Первой летописи. Согласно результатам исследований А. Ю. Бородихина этот вариант Повести основывается на компиляции владимирского, ростовского и неизвестного южнорусского источников и составлен около 1255 года.
В более ранних исследованияхКомарович В. Л.. Литература Рязанского княжества XIII—XIV вв. // История русской литературы. Т. 2. Ч. 1. М ; Л., 1945. С. 75, сделанных В. Л. Комаровичем (40-е года XX века) было выдвинуто предположение (не подтвержденное А. Ю. Бородихиным), что северный вариант Повести был составлен в 30-40-х годах XIII века в рамках недошедшего до нас рязанского летописного свода.
Также существует мнение, которого придерживаются В. А. КучкинКучкин В.А Монголо-татарское иго в освещении древнерусских книжников (Xlll — первая четверть XIV в.) / / Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн .. Х — нач. XX в. Сб. научных тр. Вып. 1. М., 1990. и Дж. ФеннелФеннел Дж Кризис средневековой Руси. 1200—1304. М., 1989. С. 117, что Повесть из Новгородской Первой летописи имеет два источника: рязанский и новгородский.
Центрально-русская версия Представлена в Лаврентьевской летописи, носит сводный характер и была составлена в Ростове для великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича («Владимирский великокняжеский свод Ярослава Всеволодовича») на основании двух источников — ростовского («свода Константина и его сыновей») и владимирского («свода великого князя Юрия Всеволодовича») летописцев. Этого мнения придерживается большинство исследователей, в частности М. Д. Приселков, А. Н. Насонов, Д. С. Лихачёв.
В определении времени появления этой компиляции единодушия у исследователей нет. Называются 1239 год (Приселков М. Д.), 60-70-е года XIII века (Д. С. Лихачев), 1281 год (А. Н. Насонов). А. Ю. Бородихин датирует соединение владимирских и ростовских записей в Лаврентьевской летописи 60-ми годами XIII века — началом XIV века.
Южная версия Представлена в Ипатьевской летописи, а конкретнее в её части, называемой Галицко-Волынской летописью.
Согласно исследованиям А. Ю. Бородихина, одним из источников южной версии Повести был «Владимирский великокняжеский свод Ярослава Всеволодовича» взятый до слияния владимирского и ростовского летописания, причём дата создания южной версии находится между 1245—1249 годами. Эта дата согласуется с датой 1247 год, называемой А. Н. УжанковымУжанков А. Н. «Летописец Даниила Галицкого»: редакции, время создания // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 1. М., 1989. С. 274.
Первоначально Галицко-Волынская летопись представляла собой свободное историческое повествование без непрерывной хронологической сетки годов, и в таком виде она присутствует в Хлебниковском списке Ипатьевской летописи, датируемом 1560-ми годами. В Ипатьевском (Академическом) списке Ипатьевской летописи, датируемом около 1428 года, представлена хронологизованная редакция Галицко-Волынской летописи. Считается, что хронологическая сетка внесена в текст в XIV или XV веке и содержит большое количество ошибок.
В предисловии к первому изданию Галицко-Волынской летописи по Хлебниковскому списку редактор издания член-корреспондент НАН Украины, доктор исторических наук Котляр Н. Ф. пишет:
Отсутствие хронологической сетки (ведь присутствующая в Ипатьевском списке появилась намного позже времени составления извода, где-то в XIV веке, и указанные на его полях годы в абсолютном большинстве своем ошибочны), обычного для традиционных летописей разделения текста на погодные статьи, уникальность большинства сведений — все это делает Галицко-Волынский извод произведением трудно доступным даже узкому кругу историков-профессионалов, не говоря уже о широких массах любителей древнерусской старины.
Более того, хронологическая сетка Галицко-Волынской летописи имеет постоянное смещение на 5 лет: В частности, повествование в Галицко-Волынской летописи составлялось не по годам: в Хлебниковском списке вообще нет годовой сетки (как ее, по-видимому, не было в протографе), а в Ипатьевском списке годы проставлены при составлении списка, притом с механической ошибкой — при присоединении к Киевской летописи, оканчивающейся 1200 году, составитель летописи первым годом Галицкого летописца поставил 1201, хотя на самом деле события, о которых повествуется под 1201 годом, произошли, как свидетельствуют другие источники, в 1205 году, так что хронологическую сетку следует сдвинуть лет на пять.
Однако, как отмечалось в работе, в исторической литературе давно утвердилось мнение, что наиболее достоверным источником, проливающим свет на события, связанные с монголо-татарским нашествием на южнорусские земли, является рассказ Ипатьевской (Галицко-Волынскои) летописи. Исключительно данными этого источника пользовался С. М. Соловьев. Описывая завоевание монголами Чернигова и их приход к Киеву, М. С. Грушевский сетовал на скудость известий «единственного нашего источника — Галицко-Волынскои летописи». Примерно так же обстоит дело и в работах исследователей XX векаГреков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и её падение. М. 1998. С. 160—164;Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость (XIII век). М. 1956. С.156Черепнин Л. В. Монголо-татары на Руси (XIII в.)//Татаро-монголы в Азии и Европе/Отв. ред. С. Л. Тихвинский. М. 1970. С.190Толочко П. П. Кочевые народы степей и Киевская Русь. Киев. 1999. С. 172—176Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины (с древнейших времен до второй половины XIV века). СПб. 2002. С.365.
Новгородско-Софийский свод В Софийской Первой летописи и Новгородской Четвёртой летописи, восходящих к общему протографу — Новгородско-Софийскому своду, также содержится Повесть о Нашествии Батыя.
Эта версия Повести содержат сводный рассказ, выборочно соединяющий три ранние летописные версии. Кроме того, сравнительно-текстологический анализ показывает, что при составлении Новгородско-Софийский свода, кроме Галицко-Волынской летописи, также был использован и другой южнорусский источникНасонов А. Н. История русского летописания XI -начала XVIII века. М., 1969. С. 180—184.Черепанов С. К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV летописей // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР Л., 1976. Т. 30. С. 279—283.
Известия общерусских — московских и новгородских — летописей XV века о событиях монголо-татарского нашествия на Русь восходят к важнейшему в истории русского летописания Новгородско-Софийскому своду, в наиболее полном виде отразившемуся в Софийской Первой летописи, Новгородской Карамзинской летописи и Новгородской Четвёртой летописи.
Исследователи неоднократно отмечали, что при составлении общего протографа летописей новгородско-софийской группы регулярно заимствовались южнорусские известия, касающиеся отношений с монголо-татарами, в частности, был использован текст о битве русских князей с татарами на реке Калке, заимствованный из Галицко-Волынской летописи.
Систематические заимствования сделаны в статьях от «» до «», содержащих сведения о разорении татарами окраин Черниговской земли, взятии Переяславля и самого Чернигова, переговорах Михаила Всеволодовича с послами Менгу-хана, бегстве Михаила, переходе Киева под власть Даниила Галицкого, взятии Киева монголами. Из южнорусского источника заимствованы: окончание статьи «» (рассказ об обороне Козельска), статья «» (за исключением известия о женитьбе Александра Ярославича) и полностью статья «»А. И. Генсьорский: Генсьорський О. I. Галицько-Волинський літопис (процесс складання, редакції і редактори). Київ, 1958. С. 18-19.
Содержание Ранние описания ордынского нашествия в русских летописях наполнены эсхатологическими аллюзиями. Осмысление летописцем происходящего как кары Господней, ниспосланной за грехи, определило отбор сюжетов и средств описания, а также отношение к самим завоевателям и самое главное возможности сопротивления им. При этом различия в летописных версиях Повести о Батыевом нашествии зависели от того, на сколько данный летописный центр пострадал от захватчиков и какую модель отношений с иноплеменными принял тот или иной князь.
Летописные тексты, описывающие нашествие, легитимируют вполне определённый тип поведения и взаимоотношений с завоевателями. В представлении авторов рассказов Новгородской первой и Лаврентьевской летописей спасение виделось в смиренном принятии «Божьей кары» и покаянии. Борьба с иноземцами воспринималась как заранее обреченное дело и не могла стать эталоном поведения христианина. Автор же Ипатьевской летописи выступал за активное противостояние «безбожным», поскольку полагал, что только сопротивление им является условием спасения на Страшном Суде. При этом, однако, он был уверен, что сам по себе отпор завоевателям обречен на поражение.
Северная версия