Те́одор Ю́зеф Фри́дерик Е́ске-Хо́инский (; 27 февраля 1854, Плешев, королевство Пруссия — 14 апреля 1920, Варшава, Польская республика) — польский критик, прозаик и публицист, представитель младоконсерватизма.

Противник литературной группировки «Молодая Польша» — Еске-Хоинский начал свою литературную работу в либеральном направлении, выступал против ксёндзов («Kossak i Kuczma», 1876, «Karmazyn», 1877); сотрудничал в позитивистском журнале «Nowiny». Впоследствии Еске-Хоинский перешёл в группу «младоконсерваторов» и стал деятельным участником их печатных органов — «Niwa» и «Slowo».

Из публицистических работ Еске-Хоинского наиболее известны «Pozytywizm warszawski i jego glowni przedstawiciele» («Варшавский позитивизм и его главные представители»), «Typy i idealy pozytiwistycznej beletrystiki polskiej» («Типы и идеалы позитивистской польской беллетристики»), «Poznaj żyda» («Узнай еврея», 1912), «Dekadentyzm» («Декадентство», 1905), ряд работ по немецкой литературе, как, например, «Gustaw Freytag», «Dramat niemeccki w wieku XIX» («Немецкая драма в XIX веке»), «Henryk Heine». Из его беллетристических произведений выделяется цикл новелл на провансальские темы, отдельные части из эпопеи, которая должна была охватить всю европейскую историю от Древнего Рима, например, «Gasnące Slonce» («Заходящее светило», о Марке Аврелии), «Последние римляне» (Рим и Константинополь IV века), и другие.

Биография

Сын чиновника Фридерика Еске-Хоинского (герба Абданк) и Франциски, урождённой Хоинской, живших в Великой Польше на тогдашней территории Пруссии. Встречаются утверждения, что Еске-Хоинские являлись полонизированным немецким родом. Учился в Сремской и Познанской гимназиях, высшее образование получал в Пражском и Венском университетах, сначала как инженер — дорожный строитель, затем как филолог и философ. В 1880 году во Львове женился на певице (1849—1898). В 1881 году в Праге был избран главой Польского кружка и основал культурное общество «Польский очаг» (). В период 1882—1889 годов жил в Варшаве, участвуя в организациях позитивистов, член редколлегии журнала , печатался в журналах: , Nowiny и . С 1889 года жил в Париже, продолжая активно публиковаться в польских изданиях, возглавлял редколлегию журнала . Овдовев, в 1900 году Теодор женился на Цецилии Грабовской, от которой имел сына Мауриция и дочь . В 1910 году переехал во Львов, где редактировал правоконсервативный журнал Kronika powszechna, после начала Первой мировой войны вернулся в Вену, а в 1915 году окончательно перебрался в Варшаву. Скончался в 1920 году, похоронен на кладбище Повонзки вместе с первой женой.

Интеллектуально-критическая деятельность

Национализм Теодора Еске-Хоинского: позитивизм и декадентство

Американский полонист , рассматривая контекст теоретической и полемической деятельности Т. Еске-Хоинского, отмечал, что направили острие критического удара против «эпигонов романтизма». Литературные дискуссии скрывали под собой решение фундаментального политического вопроса — направления развития польской нации и управления ею. Позитивисты (Хмеловский и Свентоховский) утверждали, что романтики, призывая к восстанию и заговорам, уводили умы молодёжи к ожиданию иностранной помощи в борьбе за независимость Польши. Это противоречило реализму — пониманию действительных возможностей поляков, которые способны осуществить революцию собственными силами. Иными словами, позитивисты стремились расставить иерархию национальных приоритетов, направив этот процесс. Главным инструментом мыслилось просветительство и контроль за прессой, через которой можно было направлять интеллектуальные течения и решать текущие (внутренние) национальные проблемы. Пристальный интерес варшавской прессы к событиям Франко-прусской войны «приводил позитивистов в ярость»: так, А. Вислицкий прямо заявлял, что не понимает, как нация, потерпевшая поражение на поле боя (в Январском восстании), «может зацикливаться на иностранных делах, игнорировать внутреннюю жизнь и игнорировать европейские интеллектуальные инновации». Вислицкий крайне скептически относился к точке зрения, что крупные европейские события изменят судьбу Польши, равно как не считал, что пресса способна решать какие-либо реальные задачи. А. Свентоховский на страницах издаваемой Вислицким газеты опубликовал манифест «Мы и вы», что Еске-Хоинский называл «облачением в доспехи», а С. Блейвас именовал публициста «гетманом варшавских позитивистов».

Своеобразным было отношение Еске-Хоинского к декадентству. В лексиконе польских консерваторов данный термин обозначал качественно различные, а иногда и противоположные культурные явления, подлежащие безусловному осуждению. Главными представителями декадентства Теодор именовал Гюисманса, Метерлинка, Пшибышевского и Ницше. При этом для польской культуры рубежа XIX—XX веков явно наблюдается рассогласование между теоретическим и практическим (в литературно-критическом измерении) подходом к декадентству: то есть «декадентов» критиковали часто и много, но мало кто заявлял о своей принадлежности к этому течению. Вероятнее всего, польская интеллигенция рассматривала декадентство не как обозначение чётко обозначенной мировоззренчески-эстетической позиции (как, например, в России), а лишь как симптомы эрозии или распада некоего позитивного идеала. Для польского самосознания роль позитивного идеала чрезвычайно велика, поэтому любое отклонение от выработанной модели сразу же воспринималось как негативный симптом. Наиболее примечательно то, что различные политические и эстетические группировки польской интеллигенции — позитивисты, группировавшиеся по редакциям периодических изданий; моралисты-клерикалы и реалисты-патриоты оперировали единым понятием «очевидной всей истины». Логика синтеза выглядела примерно так: упрощённый позитивизм постепенно стал отождествляться с «прогрессивизмом» и плавно слился с католическим морализмом. То есть представители разных общественных группировок равно признавали примат общества над личностью, возможность гармонического сотрудничества общественных классов на основе универсальных ценностей и этических норм, сводимым, в общем, к католическим. В результате позитивист и кантианец Козловский и отрёкшийся от позитивизма консерватор Еске-Хоинский равно боролись «с индивидуализмом», считая его наиопаснейшим явлением. Аргументация при этом соответствовала доктринальным установкам: как разрушение политического тела нации у Козловского и как культ гедонизма и всеобщей власти денег у Еске-Хоинского. Позитивный идеал соединял веру в прогресс и провиденциализм, бытовой утилитаризм и реализм, альтруизм и активное отношение к действительности. Эстетически он основывался на каноне классицизма, требуя безусловного уважения: правды, гармонии, простоты, естественности, уместности, но также яркости и «одушевлённости». Это накладывалось на общий демократизм и просвещенческую убеждённость, что литературе отведена воспитательная функция, равно как и философия оценивалась с позиции её полезности для жизни. Естественно, что новомодные литературные течения, чаще всего французского и скандинавского происхождения, воспринимались, по меньшей мере, как тревожащие. То есть в обиходном смысле «декадентством» именовали разрушительный субъективизм и индивидуализм, выражаемый в скептицизме, имморализме и пессимизме от будущего. Еске-Хоинский заявил, что декадентство — «это карикатура на здорового человека», так как этические, философские и моральные принципы его расходятся с «общепризнанными принципами».

Литературовед Тереза Валас утверждала, что, в общем, польские критики декадентства почти не рассматривали идею декаданса как интернациональное цивилизационное явление, и исторические обобщения, например, сравнения современности XIX века и упадка Древнего Рима, распространённого во французской или русской литературе, проявляются в польской культуре лишь спорадически. Ни в романистике, ни в драматургии почти не проявлялся интерес к проблемам зарождения и коллапса иных культур, в этом плане «Камо грядеши» Сенкевича, «Фараон» Пруса, «Заходящее светило» и «Последние римляне» Еске-Хоинского остаются «единичными амбициозными памятниками историософской мысли», то есть исключениями, а не типичными представителями жанра. Хотя тематика упадка цивилизации нередко встречалась в газетно-журнальной публицистике, по мысли Т. Валас, она была заимствованной абстрактной идеей, которая почти не влияла на художественное воображение польских писателей. Если во французской литературе того времени почти навязчиво предстаёт тематика вырождения «романской расы» и французской нации, униженной и растоптанной германцами, это было порождением катастрофы при Седане, и немедленно возродило традицию «зловещих аналогий» между судьбой Древнего Рима и его наследников — новоевропейских народов. Полякам это было чуждо из-за невозможности принять идею упадка и вырождения нации (это означало согласие с разделом Польши и утратой государственности). Напротив, польский национальный миф культивировал традиционные доблести, так как должен был воспитывать поляков в чувстве сопротивления любому угнетению и упадку. Чужда была и метафора высококультурной, но дряхлой империи, которая должна уступить место варварам «со свежей кровью и молодостью духа». В роли последних (как у Прудона и Пеладана) могли выступать и славяне, «не подвергшиеся вестернизации».

Мистицизм и материализм

Разоблачение спиритизма и теософии

В XIX веке в европейских странах широкое распространение получил спиритизм. Историк и литературовед Ксения Олькуж отмечала, что к концу века в Польше спиритизм превратился в эклектичный конгломерат религиозных и философских идей разного генезиса, увязываемых в систему на основе доктрин Сведенборга или Кардека. Следует понимать, что существовал так называемый салонный спиритизм — то есть «привлекательный и даже весёлый способ времяпрепровождения». Однако в генеральном смысле спиритизм всегда противопоставлялся материализму, являясь выражением «тоски по нематериальному миру», что в мировоззренческом плане служило целям «доказательства» посмертного существования, подтверждающего непрерывность существования человеческого духа и целесообразность людского существования. Теодор Еске-Хоинский в теоретическом плане чётко разделял спиритизм и медиумизм, трактуя различие так: «спиритуалисты утверждают, что общаются с духами посредством столоверчения, тогда как медиумисты ищут некую силу, доселе неизвестную науке», таящуюся в самом человеке. То есть Еске-Хоинского не волновали этико-философские или мировоззренческие аспекты спиритизма, он, как бывший позитивист, интересовался механизмами возникновения загадочных явлений. В статье «Современный мистицизм» (1898) он прямо заявлял, что если бы главным в спиритизме было общение с духами, то оно бы ничем не отличалось от обыкновенных дикарских «суеверий», ибо вера в призраков и связь между живыми людьми и духами мёртвых стара, как и само человечество. Спиритуализм возник тогда, когда способ коммуникации материального и нематериального мира заинтересовал учёных. Католический философ в том же году охарактеризовал подобные взгляды как «научный оккультизм»: экспериментальная наука XIX века ещё серьёзно подходила ко всякого рода оккультным феноменам. Переход же на позиции спиритизма (включающего признание метемпсихоза) серьёзных учёных, уровня физика Крукса, немало Моравского беспокоил. В терминологическом смысле, в отличие от Еске-Хоинского, он не различал спиритизма и медиумизма.