Колонизация России русскими происходила в течение всей русской истории и составляет одну из наиболее характерных её черт.
За пределами России, включая бывшие советские республики, Россия как имперского, так и советского периода, может рассматриваться в качестве колониальной державы, в имперских интересах эксплуатировавшей ресурсы национальных регионов и препятствовавшей развитию государственности и культуры местных народов. Большинство российских историков отрицает такую точку зрения, указывая на отличия России от классических «морских» колониальных империй Запада, и утверждая, что отношения между центром и регионами строились иначе, чем отношения между метрополией и колониями.
Историография В 1836 году Николай Гоголь сказал, что Санкт-Петербург был «чем-то похож на европейскую колонию в Америке», заметив, что иностранцев было столько же, сколько и людей коренной национальности. По словам Алексея Хомякова, русская элита была «колонией эклектичных европейцев, брошенных в страну дикарей» с «колониальными отношениями» между ними. Подобный колониальный аспект был выявлен Константином Кавелиным.
Понятие «внутренняя колонизация» (освоение окраин) в отношении России впервые ввёл Август фон Гакстгаузен в 1843 году. Ведущие российские историки XIX века Сергей Соловьев, Афанасий Щапов и Василий Ключевский — много писали на темы российской колонизации и самоколонизации. В отношении допетровских времён Соловьевым была ведена ключевая для данного вопроса тема: «…древняя русская история есть история страны, которая колонизуется». В начале XX века её повторил Ключевский, который перенес её из средневековой реалий в новую и новейшую историю. Он специально указывал, что, к примеру, переселение крестьян по Транссибирской магистрали было продолжением того процесса колонизации, который был начат в Средние века за Дунаем. Последователи Ключевского выделяли такие формы колонизации, как военная и монашеская экспансия. Из учеников Ключевского эта тема была продолжена Матвеем Любавским. В советское время он был сослан по «делу Платонова-Тарле» в Башкирию, в одну из прежде колонизированных Россией земель, где писал свой фундаментальный труд по истории российской колонизации. Афанасий Щапов говорил об экологическом империализме, при котором торговля пушниной и рыболовство способствовали завоеванию Сибири и Аляски. Павел Милюков отмечал жестокость процесса самоколонизации.
По оценке историка Матвея Любавского во главе угла истории русского народа стоит его территориальная экспансия — расселение по обширным пространствам Восточной Европы и северной Азии, частью пустовавшим, а частью уже занятым раньше другими народностями, которые были вынуждены вследствие этого жить совместно с пришельцами, а иногда уходить от них на новые места. Расселение это наполняет собою всю русскую дореволюционную историю. Начавшись в отдалённые времена общеславянского расселения в Средней Европе, оно продолжалось во все последующие века, до XIX века включительно, оказывая значительное влияние на народнохозяйственную жизнь, политическое устройство и культурное развитие страны. В связи с этим справедливо положение, выставленное видными русскими историками второй половины XIX и начала XX века, что русская история есть в сущности история непрерывно колонизующей страны.
Во второй половине XIX века прусские, а затем германские политики начали амбициозную программу внутренней колонизации в землях Восточной Европы. Под влиянием германских историков Владимир Ленин в своей книге «Развитие капитализма в России» (1896—1899) активно использует понятие внутренней колонизации применительно к разным областям Российской империи — от сибирских земель и Кавказа до его родного Поволжья. Результатом внутреннего колониализма Ленин считал слабое развитие территории России.
После революции в России и с началом деколонизации стран третьего мира понятие внутренней колонизации на некоторое время выходит из употребления. Однако в 1951 году, Ханна Арендт вводит понятие «эффекта бумеранга», с помощью которого имперские государства переносили практики принуждения из колоний обратно в свои метрополии. За год до этого, в 1950 году, Эме Сезер формулирует подобную концепцию — «обратный удар империализма». С этого времени появляется большое число работ о внутренней колонизации Европы. Постколониальные исследования общего характера, как правило, игнорируют историю России. отметил сходство российского самоколониализма и колонизации американского Дикого Запада.
В 2001 году Дэвид Чайони Мур () формулирует проблему применимости категорий постколониальных исследований к постсоветскому контексту. На этот вопрос откликнулись исследователи из стран Восточной Европы, расширившие обсуждаемый в статье Мура временной промежуток за счёт более раннего периода. В рамках постколониальных исследований обсуждались факты и обстоятельства имперского правления в землях Восточной Европы, как царской России, так и Пруссии, Габсбургской и Османской империй, а также Польши и Литвы, которая в отдельные периоды рассматривается как имперское пространство.
С начала 1990-х годов категории постколониальных исследований для описания восточноевропейских явлений всё более активно использует украинистика, а с конца того же десятилетия — исследования других постсоветских и постсоциалистических стран. В 2000-е годы обращают на себя внимание националистические или, во всяком случае, культурно-эссенциалистские толкования постколониальных подходов. В некоторых случаях российскую государственность трактуют как неизбежно империалистическую, всегда подавляющую культуры других народов и не имеющую другой перспективы. Российские радикальные националисты (например, Константин Крылов, 2006) также применяют постколониальную риторику — часто, хотя и не всегда, интерпретируя империалистический дискурс в качестве антиколониальной защиты «угнетаемого русского народа».
В 2000-е годы изучение внутренней колонизации как типологического явления и внутренней колонизации России в качестве «модельного» сюжета становится самостоятельным проблемным полем, где работают авторы, следующие разным методологиями. Это поле формируется на соединении постимперских и постколониальных исследований и, соответственно, объединяет историко-социологический подход (происходящий от «постимперского» направления), а также историко-культурный и историко-антропологический (идущие от «постколониального» направления). Изучение внутренней колонизации вписывает историю России и бывшего «второго мира» в крупный пересмотр исторических парадигм в науке последних десятилетий.
При этом универсалистский опыт применения категорий постколониализма к Восточной Европе и Евразии, как и культурно-националистические версии этого подхода, были встречены в международной академической среде негативно. Основными причинами стали сомнения тех историков, которые другим категориям постколониализма предпочли термин «империя», а для описания явлений типа внутренней колонизации России, предлагают применять другие понятия, включая «внутренняя периферия».
По определению Александра Эткинда, Дирка Уффельманна и Ильи Кукулина внутренняя колонизация представляет собой применение практик колониального управления внутри государства. По их мнению, формируется особый тип отношений между государством и подданными, при котором государство относится к своему населению как к покорённому в ходе завоевания, а к своей территории как к захваченной и по этой причине требующей заселения из одного центра. Такой тип господства использовали многие империи, но особенно он характерен для России. В культурном, социальном и экономическом отношениях Российская империя развивалась «снаружи внутрь». Ключевский писал, что «В России центр на периферии». Центры империи были расположены на географической окраине, оттуда цивилизация распространялась не только за пределы государства, но и на срединные земли страны. Ряд современных исследователей (А. Эткинд, Д. Уффельман) рассматривают идейно-ментальную сторону внутренней колонизации в России как антагонизм имперского центра и периферии, где центр воспринимает периферию как «природную» и дикую, нуждающуюся в окультуривании и цивилизаторском преобразовании. Октябрьская революция рассматривается как попытка преодоления противоречий внутренней колонизации.
Критики этого подхода (Виталий Чернецкий, 2007; Тамара Гундорова, 2011) писали, что любые проявления «российско-имперского нарциссизма» неприемлемы, поскольку, по их мнению, заставляют забыть о жертвах внешнего колониализма России. В ответ Эткинд, Уффельманн и Кукулин утверждают, чтобы уделяют внимание и внутренней, и внешней колонизации.
Средние века
С распадом Киевской Руси и особенно после монгольского нашествия на Русь в XIII веке начали складываться новые этнические связи. Ядро русских составило население, которое в XIV—XVI веках объединило Великое княжество Московское. Центром его земель было Волго-Окское междуречье, которое с IX века заселяли восточные славяне, двигавшиеся тремя потоками: новгородские словене с северо-западных земель, смоленские кривичи с запада и вятичи с юго-запада. Эта особенность заселение служит объяснением пограничного положения данной территории между северно-, южно- и западнорусскими областями. При расселении на этих землях славяне ассимилировали местное финно-угорское население (меря, мурома, мещера) и балтское (голядь).
К началу XVI века в состав Московского государства были интегрированы земли Северо-Западной Руси, Заволжье и Приуралье. Последующее расширение Русского государства сопровождалось борьбой этой политической силы с татарскими ханствами. Эти процессы привели к окончательному сложению русской этнической территории и русских историко-культурных и диалектных областей. Русская колонизация в XIV—XVI веках была направлена из центра на территории Европейского Севера, ещё в XII—XIII веках бывшие объектом новгородской и ростовской колонизации). В XVI—XVII веках русские колонизировали Вятский и Камско-Печорский край, чернозёмные регионы, которые опустели после татарского нашествия («Дикое поле»), лесостепные и степные земли в Среднем и Нижнем Поволжье, на Дону и в Приазовье. Выходцы из Поморья осваивали Сибирь.
Американский историк Майкл Ходарковский считает, что первоначальная колонизация Степи Россией подпадает под термин «органический колониализм», то есть колониализм, определяемый оборонительными задачами обезопасить и стабилизировать южное пограничье страны.
По мнению историка Светланы Лурье колонизируемое пространство воспринимается русскими как неосвоенное, пустынное «дикое поле», а туземное население — как элемент ландшафта. Там, где русские не наталкивались на прямой конфликт, на обостренное национальное чувство, они не видели не только национальных, но и религиозных различий, что порой порождало своеобразную «толерантность». Русские крестьяне начинали придерживаться того мнения, что «сколь абсурдно заставлять татар поменять цвет глаз, столь же абсурдно пытаться заставлять их поменять свою религию». Поэтому нельзя даже сказать, что целью русской колонизации или имперской политики была «ассимиляция». Она была скорее исключением, чем правилом, и происходила на волне религиозного подъемаЛурье С. В. Община, империя, православие в русской этнической картине мира XV-XVII веков // «Отечественные записки» 2001, №1.
Российская империя
В XVIII веке русские проникли на территории Южного Урала и Северного Кавказа. В XVIII—XIX веках и особенно после реформ 1860-х годов в Сибирь пошли новые потоки русских поселенцев, преимущественно из центральных и южных районов Европейской России. К концу XIX столетия русское население появилось в Средней Азии. Миграции из регионов Центральной России на окраины государства особенно усиливаются в советский период.