«Узник» («Сижу за решёткой в темнице сырой...») — стихотворение Александра Пушкина. Написано в 1822 году, во время южной ссылки. Опубликовано в 1832 году в третьей части прижизненного собрания стихотворений Пушкина. Стало одним из самых известных его произведений. Составлено четырёхстопным амфибрахием — редким у Пушкина трёхсложным размером.
Лирический герой стихотворения сидит в темнице. Его «грустный товарищ», «вскормлённый в неволе орёл молодой», смотрит в окно и будто предлагает ему улететь вместе. Литературоведы отмечают, что в «Узнике» заметно освобождение Пушкина от влияния баллад Василия Жуковского: сюжетность практически полностью утрачена, усложнилась композиция, иной стала строфика. Благодаря тому, что герой ощущает мир за пределами тюрьмы как абсолютную свободу, возникает «высокий элегизм романтического плана».
Анализ «Узник» был закончен в 1822 году, однако первая публикация состоялась лишь в 1832 году в разделе «Разных годов» третьей части прижизненного собрания стихотворений Пушкина (где имеется также авторская помета «Кишинёв. 1822»). Литературовед В. Кошелёв на основе исследования вопроса, почему стихотворение не публиковалось 10 лет, приходит к выводу, что в 1832 году Пушкин переработал черновой вариант, изначально предназначавшийся для романтической поэмы о Вадиме Новгородском (над которой поэт работал в конце 1821 – первой половине 1822 года). Этим объясняется долгая отсрочка публикации. Поэт не воспринимал отрывок как самостоятельный сюжет и лишь десять лет спустя, когда замысел о Вадиме стал ощущаться как «давнопрошедший», нашёл в старой тетради черновик, счёл возможным его доработать.
Кошелёв полагает, что семантика стихотворения противоречива и затемнена, однако всё становится на свои места, если представить «Узника» как вариацию на тему замысла о Вадиме, как символический «сон» героя у «гробницы Гостомысла». Решающим фактом для этой гипотезы он считает запись на одном листе с черновиком фразы: «Вадим — в мрачную ночь сокрытый у Гробницы Гостомысла», которая обычно считается наброском плана поэмы или трагедии о Вадиме. Следовательно, согласно Кошелёву, истинный смысл опубликованного как самостоятельное произведение стихотворения открывается только в контексте ненаписанного целого.
Такой подход весьма неубедителен, считает Кошелёв, указывая, что исследователи не учитывают разницу стихотворных размеров: «Узник» написан четырёхстопным амфибрахием (редким у Пушкина трёхсложным размером), а сохранившийся отрывок из «Вадима» — александрийским стихом (шестистопный ямб с цезурой и смежной рифмовкой).
«Узник» близок к фольклору, к русским народным песням. В. Кошелёв указывает, что сразу после выхода стихотворение было положено на музыку А. Н. Алябьевым, затем ещё несколькими композиторами, а во второй половине XIX века стало народной песней, напев которой возник из песенной традиции русской каторги. Е. Тудоровская замечает, что в песенных вариантах изменён образ орла (он стал «вскормлённым на воле») и иногда добавлялась строфа с призывом к состраданию вместо призыва к освобождению. Полина Виардо написала на текст романс, в котором, по словам А. Розанова, музыка после слов «Мы вольные птицы» динамически снижает и говорит о безнадёжной обречённости узника, а не о стремлении к воле. А. Слонимский считает, что трёхсложный размер и парные мужские рифмы придают стихотворению сосредоточенный мрачный характер, типичный для романтизма мрачного уныния.
Иной взгляд предлагает Е. Тудоровская, которая в ходе интонационного анализа обнаруживает плавное и чёткое нарастание интонации, достигаемое различными подхватываниями: звуковым подхватыванием гласных «о» и «а», согласных «к–р» при переходе от третьего стиха к четвёртому («махая крылом» — «кровавую пищу»), а также использованием анафоры «Туда, где…» в третьей строфе, что придаёт ей значительность, делает подъём крутым и свободным, контрастным минору первых двух строф. Таким образом, третья строфа трактуется читателем как мажорная песня, призывающая к освобождению.
Ссылаясь на классификацию интонационных типов стиха В. Холшевникова (напевный — с полярными формами песенного и романсного, и говорной — с полярными формами ораторского и разговорного), В. Влащенко утверждает, что «Узник» написан напевным стихом, соединяющим песенные и романсные черты. При этом, по его мнению, в стихотворении слышится не однонаправленное нарастание и переход от минора к мажору, а сложное соединение, переплетение двух интонаций, обусловленных синтаксическими особенностями (падение интонации в конце первого стиха, нарушающее инерцию), весомой лексикой и характером образов, в первую очередь — «кровавая пища». Интонация связана с ритмом и размером: трёхсложный амфибрахий передаёт восходящую и нисходящую интонации; пауза после ударного слога начальной трёхсложной стопы в последних трёх стихах («Туда…») вызывает нисходящую грустную интонацию. Музыкальная интонация напевного стиха подчиняет себе логическую, так что напряжённое эмоциональное содержание выражается скорее музыкальной формой, чем прямым призывом «Давай улетим!».
В стихотворении два персонажа: лирический герой-узник и «орёл молодой». Узник говорит о себе только в первом стихе («Сижу за решёткой в темнице сырой»), после чего всё остальное представляет собой одно предложение с развёрнутой прямой речью — призывом орла. В. Влащенко формулирует три возможных объяснения причины неволи героя. Первое: узник совершил преступление и лишён свободы, но отсутствие раскаяния делает сочувствие к нему проблематичным. Второе: узник наказан несправедливо, однако текст этого не подтверждает. Третье: для лирического героя вся жизнь в обществе с её законами и ограничениями представляется «темницей», из которой он стремится вырваться к свободе, естественной для орла. Такое мировосприятие характерно для романтического героя, и стихотворение действительно создано в романтический период творчества Пушкина.
В. Кошелёв усматривает противоречивость в образе орла: если орёл «вскормлённый в неволе», то он не знает воли и не мог научиться летать, однако призывает к полёту и клюёт «кровавую пищу». В. Влащенко оспаривает его критику биографического комментария Д. Благого, который сначала предположительно, а затем утвердительно писал о посещении Пушкиным кишинёвского острога и о находившемся там прикованном орле. Кошелёв возражает, что документальных подтверждений этому нет. Влащенко, в свою очередь, замечает, что отсутствие документальных подтверждений конкретного факта не отменяет традиционной трактовки: поэт мог опираться на легенды, фольклор или творческое воображение. В таком случае, фольклорный источник «калмыцкой сказки» об орле и вороне в «Капитанской дочке» до сих пор не найден; предполагается, что Пушкин сочинил её сам.
Проблематика Центральная проблема стихотворения — в соотношении свободы и воли. Обычно главный смысл усматривается в страстном призыве к свободе, где орёл выступает иносказательным образом самого узника. Для выхода к глубинному смыслу сравниваются герои. Сходство состоит в том, что они товарищи, братья, «вольные птицы», оказавшиеся в неволе и мечтающие о свободе. Различие раскрывается через образ «кровавой пищи». Для орла как природного существа терзание кровавой пищи естественно; человек же, обретя подобную волю и начав «клевать», обречён на нравственную гибель, превращение в зверя.
Так ставится проблема соотношения свободы и воли в творчестве Пушкина. Исследователи видят в «Узнике» разные грани свободы: В. Коровин считает, что свобода понимается как безграничная воля в духе фольклорных традиций; М. Гершензон трактует пушкинскую свободу как волевую анархию, снимающую нравственную ответственность, что, по мнению автора статьи, противоречит эволюции пушкинского мировосприятия. В многогранной теме свободы-воли у Пушкина автор выделяет три ценностных аспекта: социально-политическая, гражданская свобода как высшее общественное благо (лирика петербургского периода); личностная свобода как залог «самостоянья» человека (лицейские и другие стихи); воля как ничем не ограниченная стихия порывов и потребностей. Разные исследователи акцентируют различные аспекты: В. Никольский — первый; А. Слонимский и Ю. Дружников — второй; Д. Мережковский и В. Коровин — третий; Д. Благой, Б. Городецкий, Вс. Рождественский отмечают соединение личного, биографического и политического планов.
Пространство «темницы сырой» противопоставлено безграничным далям гор, морей и степных просторов. Д. Лихачёв определяет русское понятие «воля вольная» как свободу, соединённую с ничем не ограждённым пространством. При этом большинство производных от «воля» слов в русском языке имеет отрицательный оттенок (вольница, произвол, своеволие). В древнерусском сознании самоволие сближалось с гордыней и погибельным хотением. Г. Лесскис и Г. Федотов разграничивают свободу и волю: свобода предполагает уважение к чужой свободе, воля — всегда для себя и находит выражение в культуре пустыни, разгула, бунта и тирании. Образ «кровавая пища» предупреждает об опасности такой воли. По мнению В. Влащенко, Пушкин показывает, что свобода необходима, но воля опасна. Освободившись от внешнего рабства, человек может стать рабом внутреннего инстинкта власти.
В стихотворении просматривается отражение проблемы соотношения природы, цивилизации и культуры. «Темница» воплощает нарушение прав человека на свободу, ограниченную законом (категория цивилизации). «Кровавая пища» — противопоставление воли и свободы, столкновение «языческого» (героического, индивидуалистического) и «христианского» (смиренного, жертвенного) начал, контраст природы и цивилизации. Образ напоминает, что человек — не только природное, но и духовное существо, имеющее обязанности, которые сформулированы в заповедях. Этим объясняется, почему в «Узнике» слышится не только мажорная, восходящая интонация, но и минорная, нисходящая, глубокая грусть и светлая печаль, возможно, даже религиозное смирение. В сравнении с «Пророком», где показано полное преображение поэта, в «Узнике» дана лишь первая стадия: благодаря орлу поэт-узник видит чувственный мир («за тучей белеет гора», «синеют морские края»), но ещё не слышит горнего, духовного мира; есть душевная жажда свободы, но нет «духовной жажды». Поэт слышит орла, но не слышит «Бога глас» и остро чувствует опасность. В. Непомнящий связывает «Узник» со стихотворением «Монастырь на Казбеке» (1829), где горизонтально-физическое измерение сменяется вертикальным, морские края — небом, а гора — символом спасения.
«Узник» и связь с В. Раевским Некоторые исследователи указывают на связь «Узника» и В. Раевского. Н. Эйдельман допускал, что Пушкин мог отозваться на стихи Раевского «К друзьям в Кишинёв» своим «Узником». В Кишинёве Пушкин был дружен с майором Раевским, участником войны 1812 года, членом Союза благоденствия, занимавшимся просвещением солдат. Между ними велись горячие споры. 5 февраля 1822 года Пушкин, случайно услышав о готовящемся аресте, предупредил Раевского; тот успел уничтожить документы. Раевский четыре года провёл в Тираспольской крепости, никого не выдав. В крепости он написал стихотворения «К друзьям в Кишинёв» и «Певец в темнице», на которые Пушкин откликнулся двумя незаконченными посланиями. Е. Эткинд анализирует поэтический диалог-спор: после раннего периода мятежности в 1822 году у Пушкина наступает перелом к трагическому мировоззрению, что отразилось в диалогах с Раевским и Ф. Глинкой. Просветительская вера в народ сменяется горьким презрением к толпе, и призыв Раевского к революции не находит у Пушкина отклика.