Эдуард Аронович Шульман (7 апреля 1936, Минск — 11 июня 2014, Москва) — русский и еврейский писатель.
Биография С 1944 года жил в Москве.
В 1956—1961 годах учился в Литературном институте им. Горького.
Литературная деятельность Первая публикация — «Ухтомский рабочий» (Люберцы, 1955, весна).
За тридцать лет (при советской власти) опубликовал три рассказа, писал сценарии для документальных и научно-популярных фильмов.
С 1989 эпизодически публиковался — главным образом, под псевдонимом Эд. Шухмин — в советской (журналы «Знамя», «Нёман», газета «Московский комсомолец»), а затем и эмигрантской (журналы «Континент», «22») периодике.
Вёл рубрику «Некруглая дата» в «Новой ежедневной Газете».
С начала 1990-х гг. активно печатался под собственным именем (и, изредка, под псевдонимом Израиль Петров): публикации в журналах «Знамя», «Огонёк», «Сельская молодёжь», «Согласие», «Октябрь», «Дружба народов», «Вопросы литературы», «Лехаим» и др., а также в сетевых изданиях.
В 90-е гг. вышли две книги на французском языке (перевод Любы Юргенсон).
Первая книга в России, «Еврей Иваныч», издана в 1998 году (преиздана в 2008 году как «Еврей Иваныч, или Три псевдонима»).
В 2008 году издательством «Арт Хаус медиа» выпущены книги «Новое неожиданное происшествие, или Портрет художника в юности», «Полежаев и Бибиков, или собрание разных бумаг — основательных и неосновательных», «Те, кому повезло», «Скандал, или Откуда что», «На классических полях, или Сын отечества».
Книга «Полежаев и Бибиков, или собрание разных бумаг — основательных и неосновательных» номинировалась на литературную премию «Русский Букер 2008».
В конце 1970-х — начале 1980-х гг. Эдуард Шульман основал и был руководителем неформального литературного объединения «Четверг».
Творчество Творчество Шульмана включает художественную прозу, значительная часть которой посвящена жизни российского еврейства, Холокосту, Великой Отечественной войне, и эссеистику на литературные темы — в частности, документальные очерки о писателях второго ряда (например, об Анатолии Каменском, Семёне Гехте), подборки цитат и невыдуманных историй из жизни Виктора Шкловского, Владимира Маяковского и многих других.
Критические статьи Литературовед Сергей Костырко обращает внимание на «необычную, почти гипнотическую прозу» Шульмана и сопоставляет её эмоциональную плотность с платоновской традицией. Он же в более поздней работе, посвященной книгам Шульмана рассматривает его творчество как особый вариант развития поэтики русской формальной школы 1920–30-х годов. Литературный критик Андрей Урицкий определяет творчество писателя как своеобразную «литературу о литературе», где художественное начало важнее идеологии и философии: Используя все то же выражение Джойса, можно сказать, что книги Эдуарда Шульмана, как части пазла, образуют портрет художника, поскольку именно художественное начало доминирует в них и их объединяет. В конечном итоге ясно, что не идеология, не философия или педагогика, а стремление к художеству вело и ведет писателя. То есть, говоря другими словами, творчество Шульмана в своей основе — не литература больших идей. Это литература любви к литературе. Но — большой любви.
Для творчества Эдуарда Шульмана характерно глубокое понимание того, что вообще может быть прозой: чужое слово как строительный материал; документ, превращающийся в литературу; монтаж вместо линейного повествования; смешение подлинного и вымышленного; отсутствие чёткой границы между литературой и жизнью. Рецензенты подчеркивали особенности «шульмановского» стиля: «Это совсем другая проза, в которой пунктирное повествование перебивается отступлениями, историческими экскурсами, цитатами. Использование цитат принципиально,» - отмечал Андрей Урицкий. И дальше критик объясняет, как цитирование становится важным художественным средством для работы писателя: «В интервью, опубликованном в газете «НГ—Ex Libris» , Эдуард Шульман, используя выражение Мандельштама, говорит о себе как о писателе, работающем «с голоса». Однако это выражение хочется скорректировать. В отношении некоторых произведений можно сказать, что писатель в них работает с голосами других людей.» Особенно интересны рассуждения Урицкого о документальности, игровой природе и ироничности филологической прозы Шульмана: Здесь самое время сказать, что в сочинениях Эдуарда Шульмана значительное место занимает филологическая проза, нечто среднее между исторической беллетристикой, эссеистикой и литературоведческим исследованием. В основе каждого из этих текстов — тонкая и виртуозная игра с документами, с цитатами, смешение фактов и фантазий, наблюдений, открытий, догадок и гипотез. Повторяя вслед за Тыняновым: «Там где кончается документ, там я начинаю», Шульман устраивает феерическое представление, подчас с переизбытком иронических обертонов. … Литературная игра, конечно, самодостаточна, но она всегда затевается Эдуардом Шульманом еще и для изменения восприятия, для того, чтобы встряхнуть застоявшийся, мутный, затянутый ряской садок литературной мифологии. О литературной игре писателя с документами пишет и критик Юлия Рахаева: А устройство “Документального повествования с вымыслом” (определение жанра, данное “Полежаеву и Бибикову” автором) и вправду непростое. Тут и игра шрифтами, и рамочки всякие, и параллельно-последовательные столбцы, и комментированные письма, и списки, причем как поэтические, так и послужные, и инструкция, как именно надлежит производить экзекуцию... И все это то вместе, то поврозь, а то попеременно складывается в довольно-таки стройное повествование. Данила Давыдов в предисловии к книге «Еврей Иванович» пишет о своеобразии шульмановской прозы: Шульман, даже говоря формально о себе, исключает субъектность. Его задача – не фасеточным взглядом «я» взглянуть на реальность, чтобы из незначительных фрагментов составить единое целое – но мозаика, на которой изображен эпический сюжет. Или, еще лучше: это своего рода энциклопедия. Не в том смысле, что русской (еврейской) жизни, но в смысле самого взаимоотношения с реальностью. Проза «как таковая» перебивается историческим или текстологическим комментарием, стишком, анекдотцем, но это не странная коллекция разностатусных предметов, а именно энциклопедически поданный мир. … Формальное «я» повествователя у Шульмана на деле обращается в многообразие совершенно различных фигур, каждая из которых находится в своей, вполне индивидуальной фазе перехода от самости к инаковости. Разнообразие самосознаний, разнообразие масок или способов маску не надевать порождают, собственно, коллизии шульмановской прозы – от трагедии до фарса, от драмы до гротеска. Данила Давыдов. Предисловие. «Еврей Иваныч, или Три псевдонима». М.: Арт Хаус медиа, 2008.
Бенедикт Сарнов в статье «Без ладьи» пытается осмыслить процесс самоидентификации писателя: Для меня русская литература тоже — с самого раннего детства — стала моей единственной родиной. И такой же единственной родиной была она и для Э. Шульмана, когда он писал свои повести о Полежаеве, о Лермонтове. Но в процессе той самоидентефикации, которая заставила его перестать быть Шухминым и стать Шульманом, он стал иначе ощущать свои корни. …Раньше он не мог бы написать: „Один местный писатель“. Теперь это странное определение встречаешь у него постоянно. Этим он как бы хочет сказать, что сам он — не местный. Пришлый. Пришедший — неведомо откуда. Из какой-то другой, „не местной“ истории? Из вечности? Понимайте, как хотите…Бенедикт Сарнов,"Скуки не было. Вторая книга воспоминаний". — М.: Аграф, 2006
Критики отмечали, что творчество писателя так и не вышло к широкому читателю ни в советское время, ни после перестройки. Так Михаил Эпштейн пишет: Трудно найти пример более смиренного, нетщеславного служения литературе, чем Эдуард Шульман. При всем его самобытнейшем даре и неиссякаемом трудолюбии, за все советское время он опубликовал всего три рассказа. А в постсоветское, когда самое время было раскрутиться и с его еврейской тематикой, и с повестями из крепостнического развратного быта, - он так и остался тихим, но внятным и мудрым голосом «на полях», вне журнальных и премиальных баталий. Аркадий Штыпель в критическом разговоре в «Новом мире» о книгах Шульмана подчёркивает парадокс его литературной судьбы: высокая репутация в узком литературном кругу при почти полном отсутствии широкой известности, называет его прозу радикальным «неформатом» и пытается найти объяснение: Импровизационная по манере, сказовая, мозаичная проза Шульмана, где домыслы и вымыслы безупречно произрастают из подлинных документов, а документы соседствуют с анекдотами, где автор не просто автор, но как бы Артист, играющий роль Автора, играющего лицами, и личинами, и типографскими шрифтами, — такая проза могла «прорваться» только чудом, но чуда не случилось.
Михаил Эпштейн о значении творческого наследия Шульмана: Наследие Шульмана составляет примерно 20-25 томов, из которых издана едва ли треть, и все это нам еще предстоит прочитать и освоить, чтобы понять его место в литературе, место «Еврея Ивановича» (по названию одной из его книг), в том ряду, который начинается Шолом-Алейхемом и Бабелем.
Литературное объединение «Четверг» Эдуард Шульман был основателем и руководителем литературного объединения «Четверг» в конце 70-х – начале 80-х гг.. В «Четверг» входили молодые авторы, получившие впоследствии известность, Владимир Шаров, Михаил Шишкин, Дмитрий Рагозин и др. Михаил Эпштейн вспоминает о «Четверге» как о школе будущих писателей и подчёркивает особенную роль Эдуарда Шульмана как руководителя «домашних литературных семинаров, на которых он обсуждал с младшими секреты мастерства». Сам Шульман в интервью «Независимой газете» говорил, что не считал себя на «Четверге» мэтром и наставником молодых авторов: «Для нас, для меня в первую очередь, важно было творческое общение. Мейерхольд сказал молодому, чуть за 20, Ильинскому: „Вам надобно преподавать, чтоб было у кого учиться“.» Ирина Семёнова «Разговор с неформатом» «Независимая газета» 26.03.2009 Григорий Чхартишвили (Борис Акунин) высоко оценивает как уровень текстов, с которыми выступали на «Четвергах» молодые авторы, так и помощь, которую оказывал им при обсуждении Эдуард Шульман. «Четверг» оказал значительное влияние на становление эстетических взглядов некоторых знаковых имен современной русской литературы. Критик Юлия Рахаева в своей рецензии на публикацию романа Шульмана «Полежаев и Бибиков» отмечает влияние прозы писателя, которую он читал на «Четвергах», на молодых участников литературного объединения: Предположу, что роман «Полежаев и Бибиков», пусть неопубликованный, зато легендарный, стал своего рода пратекстом не только для Михаила Шишкина, но и для некоторых других будущих литераторов. Об особом значении «Четверга» и о влиянии, который оказал Шульман на его собственное творчество, писал Михаил Шишкин в эссе «Бегун и корабль»: Мы собирались по четвергам на разных квартирах, человек десять. Новые лица то появлялись, то исчезали. Ритуал был прост и неизменен: сперва кто-то читал свой текст, потом по кругу шло обсуждение, потом пили чай. Ничего особенного, но не знаю, как тот юноша, которым я был тогда, смог бы выжить без этой еженедельной порции счастья. Юноша захлебывался в советской жиже, а эти встречи с себе подобными спасали, как глотки воздуха. Я родом из «четверга». О творческой дружбе Эдуарда Шульмана и юного писателя свидетельствует посвящение Михаилу Шишкину одной из глав книги «Те, кому повезло». В автобиографическом эссе Михаила Шишкина, посвященном памяти учителя, Шульман предстаёт как принципиально важный пример «писателя без книг»: человека, который сознательно отказался от удачно начавшейся советской литературной карьеры, вернул себе настоящую еврейскую фамилию вместо псевдонима Шухмин и стал писать «в стол». Шишкин прямо пишет, что появление Шульмана в его жизни перевернуло его представление о литературе: «настоящий писатель — вовсе не обязательно тот, у кого выходят книги».
Семья Жена — Ирина Яковлевна Линкова (1940—2013), библиограф, литературный критик, писательница.