Луи́ Эдмо́н Дюре́й (Дюре́) (; 27 мая 1888, Париж — 3 июля 1979, Сен-Тропе) — французский композитор первой половины XX века, получивший известность главным образом в качестве одного из участников группы «французская Шестёрка», самый старший по возрасту и первым примкнувший к Эрику Сати. Затем, в 1930—1950-х годах выдвинулся также как видный функционер французской коммунистической партии (ФКП), Президент Народной музыкальной федерации Франции и секретарь общества «Франция-СССР».
Биография Луи Дюрей (Louis Durey) родился в Париже 27 мая 1888 года в семье типографского рабочего. В Парижской консерватории Дюрей не учился и до 19 лет не собирался стать профессиональным музыкантом. Его планы резко поменялись в 1907 году после посещения театра, где исполнялась опера Дебюсси «Пеллеас и Мелисанда» // Grove’s Dictionary of Music & Musicians 2001 (Музыкальный словарь Гроува). Ещё до получения диплома Высшей коммерческой школы (1908) он как вольнослушатель частным образом поступил в Школу канторов, где начал брать уроки фортепиано, сольфеджио, гармонии, контрапункта, фуги и композиции у профессора Леона де Сен-Рекье, однако курс не окончил и диплома не получил. Как композитор и дирижёр Дюрей был самоучкой. В одно время с Дюреем Schola cantorum закончил и сорокалетний Эрик Сати (с дипломом сочинителя музыки). В период с 18 до 23 лет Дюрей последовательно прошёл через увлечение импрессионизмом, атональной музыкой, нововенской школой и музыкой Арнольда Шёнберга. Ранние сочинения Дюрея написаны в довольно изысканной и тонкой (так называемой «французской») атональной манере, среди них особо выделяются хоры a capella на стихи Анри де Ренье и Шарля Орлеанского.
Эрик Сати и Дюрей Чуть позднее, в 1911 году Луи Дюрей впервые столкнулся с творчеством очень особенного, ярко-эксцентричного музыканта и композитора Эрика Сати, а спустя год — познакомился с ним лично и стал его едва ли не самым ярым последователем — («сатистом»). Под непосредственным влиянием творчества и личности Сати Дюрей резко меняет свой стиль и переходит к скупому линеарному письму, без особых тональных и гармонических тонкостей. Именно тогда начинается второй и самый продуктивный период в жизни Дюрея, так называемый «сатистский период». Свои первые сочинения Дюрей написал в 1914 году, однако первым его исполненным опусом стали «Колокола» () для фортепиано в четыре руки, сыгранные в 1917 году на концерте в честь Эрика Сати.
Одним из первых толчков, пробудивших музыкальную молодёжь Франции к восстанию против «дебюссизма» и академической затхлости, стал спектакль «Парад» на музыку Сати. Значение этого взрыва в области эстетики и идеологии искусства переоценить было невозможно. В очередной раз за свою жизнь Сати выступил дерзким ниспровергателем ценностей и создателем новых путей. Даже полвека спустя об этом событии его участники и свидетели вспоминали в превосходных выражениях. Вот несколько слов, сказанных Франсисом Пуленком о премьере «Парада»:
Спектакль, поставленный в 1917 году, в разгар войны, некоторым показался вызовом здравому смыслу. Музыка Сати, такая простая, обыденная, наивно-искусная, подобно картинам таможенника Руссо, вызвала скандал своей нарочитой обыденностью. Впервые (потому что позднее это случалось часто) мюзик-холл заполонил Искусство, Искусство с большой буквы. И действительно, в «Параде» танцевали уан-степ. В этот момент зал разразился свистом и аплодисментами. Весь Монпарнас ревел с галёрки: «Да здравствует Пикассо!» Орик, Ролан-Манюэль, Тайефер, Дюрей и многие другие музыканты орали: «Да здравствует Сати!» Это был грандиозный скандал. В моей памяти, как на экране, возникают два силуэта: Аполлинер, в офицерской форме, с забинтованным лбом… Для него это был триумф его эстетических взглядов. И другой силуэт, словно бы в тумане — это Дебюсси, на пороге смерти, шепчущий, покидая зал: «Может быть! Но я уже так далеко от всего этого!» Некоторое время «Парад» незаслуженно презирали, но теперь он занял место в ряду бесспорных шедевров.
В противовес академическому Национальному музыкальному обществу и Независимому музыкальному обществу, находившемуся под влиянием Форе, Равеля и Шмитта, Сати ещё во время войны организовал «Концерты новых молодых» (). Первый концерт этой группы состоялся в Париже вскоре после премьеры «Парада», 6 июня 1917 года, В программе была сюита из балета «Парад» Сати, фортепианное трио Орика, «Колокола» Дюрея и шесть поэм Онеггера на стихи Аполлинера. После первого успеха к группе присоединился ещё и вернувшийся с фронта Ролан-Манюэль.
В конце войны одним из центров притяжения для парижской артистической молодёжи стал маленький театральный зал на Монпарнасе «Старая голубятня» (), во главе которого стояла певица Жанна Батори. Здесь проходили вечера новейшей поэзии, ставились пьесы начинающих драматургов и звучала музыка молодых (и новых молодых) композиторов. Именно «Старую голубятню» и ещё один небольшой концертный зал на улице Юген Эрик Сати выбрал в качестве плацдарма для наступления радикальной композиторской группы, объединившейся под эгидой «Концерты новых молодых». Именно здесь произошло знакомство между будущими членами «Шестёрки»: Онеггером, Ориком, Тайефер, Дюреем и Пуленком. И только один Дариус Мийо в это время находился в Бразилии (на дипломатической службе). 15 января 1918 года в театре «Старой голубятни» Жанна Батори спела циклы песен Онеггера, Тайефер, Орика, Дюрея, Пуленка и Ролана-Манюэля. Прообраз «Шестёрки» (с заменой отсутствующего в это время Дариуса Мийо) был налицо.
Психологическая несамостоятельность, неустойчивость взглядов и постоянный поиск внешней опоры, как творческой, так и дружеской является одним из образующих качеств личности Дюрея. Именно отсюда произрастают его творческие перемены и метания от одного учителя или образца — к другому. Вместе с тем, можно сказать, что Дюрей каждый раз был верным и искренним учеником и другом. В нескольких концертах «Новых молодых» 1917 года, устроенных Эриком Сати против группы «просто» Молодых Равеля, Дюрей выступал вместе с Жоржем Ориком и Жаком Ибером, всячески демонстрируя свою полную лояльность Эрику Сати. После премьеры балета Сати «Парад» Дюрей пишет очевидно подражательную сюиту «Цирковое представление» для фортепиано, вскоре достаточно грубо обруганную самим объектом подражания, Эриком Сати. Затем Дюрей (временно) переметнулся в группу сателлитов Мориса Равеля (группа «Молодые»), но спустя ещё полгода (после премьеры драмы «Сократ» Сати) снова вернулся обратно. Именно в это время он пишет ещё несколько произведений откровенно эпигонского характера (так или иначе посвящённых Сати). Его «Эпиграммы Феокрита» и «Стихотворения Петрония» (1918 года) несут на себе неприкрытые следы влияния «Сократа» — что каждый раз происходило к большому неудовольствию Сати, который не ценил имитаторов и никогда не стремился проложить для своих учеников (реальных и возможных) «торную дорогу» для подражания. «Прошу иметь в виду, раз и навсегда: не существует никакой школы Сати. Так называемый „Сатизм“ просто не смог бы существовать. Именно во мне он нашёл бы своего первейшего и непримиримого врага.
В искусстве не должно быть никакого поклонения и рабства. В каждом своём новом произведении я намеренно сбиваю с толку своих последователей: и по форме, и по сути. Это, пожалуй, единственное средство для артиста, если он желает избежать превращения в главу школы, так сказать, классного надзирателя».
Несомненно, что немалая часть пафоса этих слов была адресована лично Луи Дюрею, который постоянно раздражал Сати сочетанием, казалось бы, несочетаемых качеств: эпигонства и непостоянства. Ничуть не меньше, чем подражание не нравилось Сати видеть, как Дюрей в 1917 году позволил «совратить себя» Равелю, который не гнушался в выборе средств, чтобы наладить контакты с молодыми музыкантами и, не колеблясь, вербовал себе сторонников в окружении Сати, в полную противоположность ему возникавшем совершенно спонтанно. В конце концов, чтобы выказать своё крайнее неодобрение Дюрею, Сати дошёл до того, что спустя всего полтора года объявил о своём выходе из рядов основанных им же самим «Новых Молодых», чем вызвал окончательный распад этой группы (и ускорил её дальнейшее превращение в «Шестёрку»).
Луи Дюрею, лично в руки
Мой дорогой Дюрей. Не будете ли Вы настолько любезны, чтобы рассматривать меня как более не принимающего участия в группе «Новые Молодые»?
Дружески Ваш: Эрик Сати. Пятница, 1 ноября 1918.
Nota Bene: какое мягкое письмо… Раньше я выражался куда более определённо. Например, будьте прокляты…, скромно и со вкусом. <…> Дюрей сначала был «сатистом», а потом тоже начал ходить… за Равелем — и я написал ему отречение, совсем маленькое. Тем более, эти «Новые молодые», кто они, в сущности, были без меня, как только «небольшая группа стареющих любителей пива»?
Это письмо «о своей отставке» Сати не отправил по почте, а вручил лично в руки Луи Дюрею, притом не удостоив его ни единым словом объяснения. В документальном фильме, снятом в начале 1970-х годов, Дюрей с грустной улыбкой изобразил эту сцену, которая накрепко врезалась в его память. В начале 1920-х годов в своих лекциях о «Шестёрке» Сати (как бы в отместку) станет определять Дюрея как «чистого импрессиониста», термин, который в эту эпоху борьбы различных музыкальных тенденций означал безнадёжную отсталость. Кроме того, Дюрей был не только подвержен импрессионизму, но и оказался единственным из «Шестёрки», кто не прошёл через увлечение джазом.
И тем не менее, несмотря на все личные проблемы и конфликты, уважение и к Сати, и к Равелю (одновременно) осталось у Дюрея в крови (как у верного ученика). Между прочим, он и Онеггер стали теми двумя «отщепенцами» из Шестёрки, которые отказались подписать едкий памфлет Сати против Равеля, в котором была такая центральная фраза: «…Равель не принял Орден Почётного легиона, но всё его творчество этот орден принимает…»
Ещё 28 июля 1919 (за полгода до знаменитой статьи Колле, ставшей манифестом «Шестёрки»), Жан Кокто написал о тех же шести молодых композиторах, посвятив Дюрею по-настоящему проникновенные строки.
ЛУИ ДЮРЕЙ работает в уединении. Он избегает трудных общений, избегает джунглей. Своё дарование он развивает неукоснительно, ставя его на службу прекрасной душе. «Надпись на апельсиновом дереве» и «Три стихотворения Петрония» — это вехи, без всякого шума отметившие рождение новой школы. «Бестиарий»: там, где Пуленк прыгает на щенячьих лапах, Дюрей изящно ступает копытцами лани. И тот, и другой поделывают это естественно. Поэтому о них одинаково любят говорить. «Эпиграммы Феокрита» я бы упрекнул в слишком прямом влиянии «Сократа» Сати. Это мраморная тень от него. А Квартет — произведение свободное. Озабоченность тем, чтобы не подвергать мотивы разработке, приводит к некоей дробности, которая выправляется силой чувства. «Образы Крузо»: голос в сопровождении малого оркестра создают атмосферу, напоминающую «Поля и Виржинию» Сати. Тему Крузо холостяк Дюрей раскрыть прямо-таки обязан. Сюита без экзотики. Он воспевает не остров, а томление и тоску по острову. Шум моря, который слушают, припав ухом к раковине, — это не настоящий морской шум.
В двух исторических статьях (16—23 января 1920 года) парижский музыковед и критик Анри Колле (по прямому указанию Кокто) включил Луи Дюрея в состав группы «Шести». Первая статья носила название: «Русская пятёрка, Шестёрка французов и Эрик Сати». Вторая статья в своём заголовке попросту перечисляла членов новой группы: «Шестёрка французов: Дариюс Мийо, Луи Дюрей, Жорж Орик, Артюр Онеггер, Франсис Пуленк и Жермена Тайефер». На первых порах Дюрей отличался большим радикализмом в поведении. К примеру, Дариус Мийо рассказывал следующую историю: 24 октября 1920 года в Париже под управлением Габриэля Пьерне состоялся концерт, где прозвучала симфоническая сюита Мийо из музыки к драме Клоделя «Протей» и «Интерлюдии» Онеггера к пьесе Макса Жакоба «Смерть святого Альмеена». В своих воспоминаниях Мийо пишет: