Христианская этика, моральная теология — многогранная этическая система. Включает этику добродетели, которая фокусируется на формировании , и деонтологическую этику, которая подчёркивает долг согласно христианской точки зрения. К христианской этике относится также этика естественного права, основанная на убеждении, что именно сама природа человека — созданного по образу Божьему и способного к построению морали, сотрудничеству, рациональности и т. д. — определяет, как следует жить, и что осознание греха не требует особого откровения. Другие аспекты христианской этики, представленные такими движениями, как социальный евангелизм и теология освобождения, объединяются в четвёртую область, иногда называемую пророческой этикой.
Христианская этика черпает свою метафизическую основу из Библии, рассматривая Бога как высший источник любой власти. Наиболее распространённые формы христианской эпистемологии — , и волевая. Разнообразие этических взглядов в Библии неоднократно приводило к разногласиям по поводу определения основных христианских этических принципов, при этом по меньшей мере семь основных принципов постоянно подвергаются дебатам и переосмыслению. Для формулирования современных интерпретаций этих принципов их авторы используют философию, естественное право, социальные науки и Библию; христианская этика может быть применима ко всем областям личной и общественной этики.
пишет, что христианская этика имела «иногда тесные, иногда непростые» отношения с греческой и римской философией, заимствуя некоторые аспекты своих принципов у Платона, Аристотеля и других греческих философов. Христианская этика зародилась в раннем христианстве и продолжала развиваться в Средние века, когда переоткрытие Аристотеля привело к развитию схоластики и появлению идей Фомы Аквинского. Сильное влияние на христианскую этику, особенно на её политические и экономические учения, оказали Реформация XV и XVI веков, последующая контрреформация и . На протяжении большей части своей истории христианская этика была ветвью христианского богословия, но в XVIII и XIX веках обособилась от теологии. Для большинства исследователей XXI века христианская этика занимает нишу между теологией, с одной стороны, и социальными науками, с другой. Значительное влияние на современную христианскую этику оказал секуляризм.
Источники Ситуацию человека христианство осмысляет противоречиво. Человека Бог сотворил по своему «образу и подобию». В рамках этого изначального состояния и конечного замысла Бога о человеке мистическое достоинство принадлежит не только духу человека — как в античном идеализме, в гностицизме и манихействе, — но и его телу. При этом грехопадение — первый акт непослушания людей Божией воли, разрушает богоподобие человека, что и сделало необходимым Боговоплощение: «Как войдёт человек в Бога, если Бог не войдёт в человека?» — вопрошал Ириней Лионский. Этим создаётся предпосылка «обо́жения» человека, существование которого христианство мыслит «открытым» в вертикальном плане, в направлении Бога. По этой причине трансцендентные возможности человеческой природы нельзя представить: «Мы теперь дети Божии, но ещё не открылось, что будем» (). Христом была побеждена сила греха, принесено искупление для людей, он как бы выкупил людей из рабства Сатаны, приняв на себя истязания и мучительную смерть. Образ мучительной смерти на кресте стал эмоциональным и идейным центром всей христианской символики. Высоко в христианстве оценивается очистительную роль страдания — не как самоцель, поскольку назначением человека считается райское блаженство, которое свободно от страданий, — но в качестве наиболее сильного орудия в борьбе против мирового зла: лишь «принимая свой крест», человек становится способен победить зло в себе и вокруг себя. Схождение Бога к человеку является одновременно требованием восхождения человека к Богу. Прорыв естественного миропорядка, осуществлённый Богом — вызов, который обращён к человеку, от которого учение ожидает такой же прорыв силой его «выше чем человеческого» поведения (Фома Аквинский): человека следует не просто привести к послушанию Богу и исполнению заповедей, как предполагается в иудаизме и исламе, но он должен быть преображён и «обо́жен». Если же человек не исполнит этого своего назначения и не оправдает жертвы Христа, то погибнет навеки, середины между славой и погибелью не предполагается.
При этом трансцендентное достоинство человека на земле — скорее сокровенная возможность, чем наглядная реальность: свободная человеческая воля может отвергнуть божественное дарение и разрушить себя; если человек и совершает «правильный» выбор, его исход за пределы нашего мира осуществляется только на мистическом уровне его бытия, он не имеет какой-либо наглядности и доступен всем страданиям мира, и, более того, не защищён также от таких вещей как мучения духа, искушения, внутреннее унижение, самообвинения. Христианину решительно запрещается в какой-либо ситуации считать, что он абсолютно прав, и христианское учение создало масштабную культуру усмотрения собственной виновности, например, в «Исповеди» Августина. В этом критическом состоянии полной утраты уверенности в собственных силах вступает в действие Божия благодать: «сила Божия в немощи совершается» (). Мартин Лютер восклицает: «Ибо Бог, есть Бог униженных, страдающих, истерзанных, угнетённых и тех, кто совершенно обращены в ничто, и природа его в том, чтобы возвышать униженных, насыщать голодных, просвещать слепцов, утешать страдающих и истерзанных, оправдывать грешных, животворить мёртвых, спасать отчаявшихся и осуждённых и т. д. Ибо он есть всемогущий Творец, из ничего творящий всё». Для обретения спасения учение призывает человека усмотреть в самом себе ничто и, совершая акт смирения, раскрыть это ничто Богу, предоставить ему творить из ничего «духовные дары», подобно тому, как он творил из ничего мир.
В рамках христианского сознания всякое наглядное человеческое благополучие человека только оттеняет метафизическое унижение и, напротив, всякое наглядное унижение может быть желанным для сокровенной прославленности (). Отсюда исходит распространённый в средневековом христианстве культ добровольного нищенства, юродства, молчальничества, затворничества и др. «Сокрушение сердечное», «сладостный плач» являются характерными чертами психологии христианства, как ритуальные смех или вой — чертами психологии язычества, а отрешённая улыбка бодхисаттв — психологии буддизма. Для христианского учения желательным состоянием человека в земной жизни является не спокойная безболезненность мудреца, как у стоиков или буддистов, а «сердце болезнующее», напряжение в борьбе с собой и страдания ради других. Преподобный Иосиф Волоцкий сравнивал человеческую мысль с водой, которая в непринуждённом и беззаботном состоянии растекается, а, будучи стеснённая горем и заботой, поднимается в высоту. Но эту вовлечённость в происходящее учение относит только к духовно-этической плоскости любви, сострадания и самоосуждения, но не к вещному плану бытия, к которому относена формула из Нового завета «иметь, как бы не имея». Таким путём христианство сочетает посюсторонность и потусторонность. Преподобный Максим Исповедник призывал относиться к жизни не чувственно и не бесчувственно, но со-чувственно, что составляет формулу единения с миром в любви, но при этом ухода от мира в аскезе — этический коррелят догматической «неслиянности и нераздельности».
Социальное учение
Любовь в христианстве в онтологическом плане осмыслена как сущность Божества («Бог есть любовь» — ), в этическом — предписана человеку в качестве высшей заповеди. Такое восприятие лежит кроме того в основе христианской социальной утопии, очертания которой значительно менялись от творений Иоанна Златоуста до современного христианского социализма и левых групп католического движения; однако религиозно-этическая структура этой утопии оставалась прежней. Идеалом является такое общество, каждый член которого из любви принял всю социальную дисгармонию на себя и тем самым отменил, «искупил» её. Однако для этого необходима христианская любовь ἀγάπη, которая не делит людей на своих и чужих или друзей и врагов, «не ищущая своего» (), — тождество между предельной самоотдачей и предельной отрешённостью (). В своей широте агапэ перешла даже пределы этики, поскольку прекратила деление людей на хороших и дурных: в качестве образца было принято стихийное действование Бога, который «повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (). При такой позиции предполагается отрешение от любви — личной заинтересованности, от любви к себе и любви к «своему» в других, что выражает парадоксальное требование «возненавидеть» своих родных и свою жизнь (), что понимается как требование самопреодоления. По словам религиозного философа Михаила Тареева, «заповедь о любви ко врагам не есть расширение естественной любви к своим, но имеет своею обратною стороною заповедь о ненависти к своим». Место, которое в других культурах и религиях занимает принадлежность к национальному, этническому, семейному или какому-либо иному «организму», укрытость в этом коллективном организме, в христианстве занимает идеал все-открытости, что достигается через отрешённость. Для любого человеческого коллектива христиане есть «пришельцы и странники» (); они, по словам анонимного раннехристианского памятника «Послание к Диогнету», «имеют жительство на земле, но гражданство на небесах»; «не имеем здесь постоянного града, но взыскуем грядущего» (). Такая позиция составляет максимально резкую противоположность античному идеалу гражданственности. Люди, которые вышли из «естественных» связей, образуют христианскую элиту, выделившуюся уже с ранних времён — девственницы и стремящиеся к праведности, которая с IV века конституируется в монашество. Первые теоретики монашеского коллектива рассматривали его как антисоциум, в котором отменена власть старых общественных норм и создана возможность реализации утопии — «особая страна» в описании, которое оставил Афанасий Великий для поселения египетских монахов: «здесь не было никого, кто совершал бы или претерпевал бы беззаконие, здесь ничего не знали о ненавистной докуке собирателя налогов». Идеал Афанасия о монастыре — прибежище совести и духовности в лишённом совести и духовности обществе, повторяли раннее францисканство, выражавшее отвращение к собственности как к источнику разобщения между людьми, русские нестяжатели, в том числе преподобный Нил Сорский, заволжские старцы и др.
Однако христианство является религией не только отречения от мира, но и действия в нём. Центральные идеи этой религии связаны не с монашеством, а с христианской общиной в целом, которая называется Христианская церковь. Христианство может существовать без монашества — обходилось без него первые три столетия своей истории и обходится без него в пределах протестантизма, однако оно немыслимо без идеи Церкви. Церковь понимается не только в качестве земной реализации Божиего замысла, но также как хранительница коллективного «ортодоксального» опыта, то есть как гносеологический критерий познания Бога: с позиции христианства человек способен к адекватному распознаванию и воспринятию Откровения будучи не обособленным индивидом, но в рамках общения со всеми членами Церкви, и живыми, и умершими.
Западное христианство Христианская этика, также называемая моральной теологией, на протяжении большей части своей истории была разделом теологии. В эпоху Просвещения, в XVIII и XIX века, она стала отдельной областью изучения. Для большинства учёных XXI века христианская этика, по словам христианского этика Уолдо Бича — «дисциплина рефлексии и анализа, которая находится между теологией с одной стороны и социальными науками с другой».