Оста́зия () — дружественно-враждебноеЕсли, например, сегодня враг — Евразия (или Остазия, неважно, кто), значит, она всегда была врагом. А если факты говорят обратное, тогда факты надо изменить. государство в мире романа Джорджа Оруэлла «1984». Характерно то, что Оруэлл не вдаётся в описание жизни в Остазии и Евразии, они предстают в романе лишь в виде скупой и часто лживой информации океанского агитпропа, а также собственных рассуждений главных героев. Основная идея автора, проходящая через мысли главных героев и, местами в романе, возникающая в виде авторского комментария — заключается в том, что жизнь, люди и режим во всех трёх странах особенно не отличаются друг от другаНебо у всех то же самое — и в Евразии, и в Остазии, и здесь. И люди под небом те же самые.. Востоковед, профессор Гарвардского университета Рой Хофхайнц и директор Центра восточно-азиатских исследований при Университете Джонса Хопкинса, в прошлом посол США в Японии Кент Кальдер, отмечают что сам оруэлловский термин «Остазия» оказался очень удачным, так как пророчески предвосхитил китайскую политико-культурную экспансию в восточном полушарии, распространение китайской сферы влияния и консолидацию значительной части Восточной Азии под властью Китая. Термин был впоследствии позаимствован журналистами, и употребляется по сей день при описании геополитической конфронтации Китая с другими сверхдержавами. Американский политический обозреватель, лауреат пулитцеровской премии Феликс Морли в своём литературном обзоре «Океания, Евразия и Остазия» отмечает ещё одну причину популярности термина в журналистской среде, а именно — непостоянство и частую смену политических альянсов между Китаем и его сателлитами, Советским Союзом и странами соцлагеря и Западными странами, с Соединёнными Штатами во главе.
Общие сведения Остазия занимает территорию Китая, Японии, Кореи, частично Маньчжурии, Монголии, Индии и Тибета, при этом является территориально наименьшей из всех трёх сверхдержав романа. Остазия образовалась спустя десять лет после появления Океании и Евразии, предположительно в 1960-х годах, в результате объединения восточноазиатских стран, которому предшествовало десятилетие гражданских войн. Находится в состоянии постоянной войны-мира с двумя другими сверхдержавами попеременно — Океанией и ЕвразиейКогда Океания воевала с одной из них, с другой она обыкновенно заключала мир.. Основа оборонного потенциала Остазии — плодовитость и трудолюбие её населения, в противовес необозримым сухопутным просторам Евразии и морским пространствам, защищающим Океанию.
Смена противника-союзника происходила регулярно, раз в три-пять летЭто было десять-одиннадцать лет назад. А с той поры произошли ещё повороты — два, три, Уинстон не помнил сколько. Прошлое не просто меняется, оно меняется непрерывно. и не афишировалась, а констатировалась как непреложный фактНи о какой перемене, естественно, и речи не было. Просто стало известно — вдруг и всюду разом, — что враг — Остазия, а не Евразия.. Боевые действия, как сообщали средства массовой информации Океании, велись на территории Индонезии, Папуа — Новой Гвинеи и на островах в Тихом океане
. Эти территории попеременно захватывались то Остазией, то её противниками; ресурсы этих земель якобы использовались для продолжения войны, хотя в действительности никакой борьбы за ресурсы не былоКаждая из трех держав настолько огромна, что может добыть почти всё нужное сырьё на своей территории., интерес представляла лишь бесплатная рабсила, проживающая на нейтральных территориях и составляющая ок. ⅕ всего мирового населения. Возможностью захватить побольше густонаселённой территории в конкретный момент и была продиктована регулярная смена противника-союзника. Война между Остазией и Океанией велась, в основном, за острова в Индийском и Тихом океанах, война между Остазией и Евразией велась за МонголиюОстрова в Индийском и Тихом океанах захватывает то Океания, то Остазия; в Монголии линия раздела между Евразией и Остазией непостоянна..
Государственный строй
Для наименования государственной идеологии Остазии используется китайское слово, которое Эммануэль Голдстейн в своей книге «Теория и практика олигархического коллективизма» переводит как «смертопоклонство» или «омертвление самости». Британский социолог, в прошлом редактор «Liverpool Newsletter» Энтони Куни напрямую связывает «культ смерти» или «стирание собственной личности» с «Культурной революцией» и идеями Мао Цзэдуна. Историк Уильям Питц усматривает в этом просто восточную философию, которую Оруэлл, по мнению Блума, уравнял в своём романе с социализмом для того, чтобы создать убедительную картину кошмара тоталитаризма. Исследователь дзэн-буддизма, преподаватель колледжа Смит Тайтэцу Унно уточняет что буддийское «не-я» — это не просто «стирание собственной личности» в европейском понимании Оруэлла, а скорее присоединение некоей части отрицания к своему «я». Вышеупомянутые Хофхайнц и Кальдер, открывают предисловие к своей книге «Край Остазии» с имени Джорджа Оруэлла и его романа «1984». На тот момент (в начале 1980-х) они признают, что Оруэлл, за тридцать лет до них, в своём романе разглядел китайскую первооснову будущей всеазиатской интеграции, в частности расширения зоны китайского культурного и политического влияния до такой степени, что к началу 80-х Китай бросил открытый вызов Западу. При этом они не согласны с оруэлловской картиной азиатского мира, которая предстаёт перед читателями в романе, являясь, на их взгляд, местами или устаревшей или неверной по сути. Так, по их словам, остазийская политическая доктрина или «Культ смерти» не имеет точных аналогов в реальном мире, хотя отдельные её черты можно разглядеть в японских камикадзе и их самопожертвовании в годы Второй мировой войны.
Сравнивая более ранний научно-фантастический роман другого британского писателя Олафа Стэплдона «Тьма и свет» (1942) с романом «1984» Дж. Оруэлла, историк-библиовед, профессор Университета Дрю Джонатан Роуз находит в них много общего, в частности обращает внимание и на остазийский режим, там где у Стэплдона китайские руководители проповедуют самопожертвование, достижение нирваны через страдания и покорность данной свыше божественной воле, воплощённой в компартийных циркулярах, у Оруэлла остазийская олигархия называет это «культом смерти» и «стиранием собственной личности» — по сути, то же самое, только выраженное другими словами, — заключает Роуз. Профессор Высшей школы общественных наук в Париже Ален Безансон называет все представленные в романе идеологии независимо от их названий, — будь это Ангсоц, Нео-большевизм, Искусство смерти или Стирание самого себя, — одним режимом, который распространился по всему миру.
Профессор Рональд Ларсон усматривает в «культе смерти» и «стирании собственной личности» основную идею романа, которая общая для всех трёх сверхдержав — попробуй скажи что-нибудь против текущего политического курса и перестанешь существовать во всех формах бытия. Ты сказал что-то против текущего политического курса, усомнился в правильности государственной политики? Поправка от сотрудника Миниправа: Ты не мог ничего сказать против текущего политического курса и не мог усомниться в правильности государственной политики, так как ты вообще никогда не существовал. Отсюда, по мнению Ларсона, и остазийское «стирание личности», которое являет собой всё то же самое переписывание истории в Океании. Или наоборот? А «культ смерти» происходит от неупотребления в новоязе слова «смерть» и «убийство», и замены его всевозможными эвфемизмами вроде «распыления» и т. п., используя бедность-богатство новоязной лексики, вплоть до замены самого понятия «смерть» понятием никогдаранеенесуществования. Учитывая схожесть методов тоталитарных режимов в романе «1984», можно предположить с большой долей вероятности, что в самой Остазии её тоталитарный государственный строй назывался бы «Культом жизни».
По мнению ряда исследователей Оруэлла, первообразом остазийской политической доктрины самоуничтожения послужила безликая лондонская толпа клерков и офисных сотрудников, утром и вечером устремляющаяся в/из Сити, каждый день начиная ещё с XIX века. Следуя тем же исследователям, под якобы азиатским «стиранием самого себя» Оруэлл умело спрятал британскую действительность. Здесь немаловажным будет упомянуть само отношение Оруэлла к непроизводственным специальностям вообще и к коммерции в частности. Американский историк и политолог, профессор Университета Лонг Айленд Рассел Кирк называет Оруэлла «социалистом поневоле». Человеку такого масштаба следовало родиться аристократом, а не провинциалом с задворок империи, ведь подобно истому аристократу, Оруэлл испытывал глубочайшее презрение к коммерциализации и ускорению темпа жизни, захлестнувшим мир в XX веке, — отмечает профессор Кирк, приводя цитату из Оруэлла, где тот гневно обрушивается на представителей всевозможных непроизводственных профессий, называя их паразитами на теле общества и сравнивает с попрошайками, причём последние, по мнению Оруэлла выигрывают у первых уже хотя бы потому, что на их содержание, у содержащего их общества уходит гораздо меньше средств, чем на содержание представителей никому не нужных профессий: «От общества, нищий редко берёт больше, чем требуется для элементарного выживания, и — что должно его оправдывать согласно принятым этическим воззрениям — сполна, с избытком платит своими муками. Реально глядя, нищий такой же бизнесмен, как остальные деловые люди, с тем же стремлением урвать где можно. Весь современный мир твердит про деловую активность, эффективность, социальную значимость и так далее, но содержит ли это что-либо кроме призыва: „Нагреби денег, желательно легально, и желательно побольше“? . Кирк приходит к выводу, что социализм, каким его видел Оруэлл, был далёк от политико-экономических рассуждений классиков марксизма или вообще чего бы то ни было научного, а являл собою скорее взгляд простого британского работяги, в глазах которого социализм — это: Рабочий день — короче; зарплаты — больше; начальников, хороших и разных — меньше. Исследователь корпоративных культур, старший научный сотрудник Манхэттенского института политических исследований Питер Уильям Хубер изучая Оруэлла приходит к выводу, что в странах, которые составили в своей совокупности оруэлловскую Океанию, крупные автократии в конце-концов уступили место коммерческим олигополиям. При описании произошедших изменений, следует начать с того, что новые социальные структуры не очень-то и отличались от старых. На руинах автократии, малый бизнес поначалу получил широкое распространение, но затем быстро был поглощён крупными монополиями. У монополий волчьи аппетиты, и каждая буквально пачками «съедает» мелких коммерсантов. Гигантские корпорации сами по себе становятся похожими на большие партии, «братства», — однородным сообществом властвует один всемогущий лидер, чьим командам беспрекословно подчиняются орды покорных биороботов. Клерки и офисные сотрудники обоих полов больше походят на муравьёв, когда в утренний час пик устремляются по Лондонскому мосту к своим стальным и бетонным муравейникам. Их работодатели — это не какие-то там средневековые мануфактуры, а самые взаправдашние коллективистские коммерческие автократии. Причём мотивируют эти организации своих сотрудников уже не какими-то реальными барышами или эфемерными выгодами, как было раньше, а барабанным боем простых, даже не лозунгов, а скорее слоганов, обращённых не к логике и здравому смыслу, а равно и не к сознанию как таковому, а к стадным инстинктам и примитивным потребностям. И в какой-то момент времени, эти крупные корпорации оказались сильнее, чем предшествовавшие им автократические режимы. В конечном итоге они достигли своего апогея в том, что Оруэлл назвал «Остазией» — некоей коллективной сущности с «корпоративной культурой», которую можно охарактеризовать одним китайским словом, примерно переводимым на западные языки как «стирание самого себя», — заключает Хубер.
Остазия и герои романа