Александри́йский столп — образ, использованный Александром Пушкиным в стихотворении «Памятник»«Памятник» — название, предложенное В. А. Жуковским при первой (и посмертной) публикации произведения в 1841 г. и принятое в литературоведении. В пушкинском автографе стихотворение не озаглавлено. 1836 г.:
В пушкиноведении до настоящего времени нет единого мнения о прототипе этого символа. Отождествление «Александрийского столпа» с Александровской колонной в Санкт-Петербурге, являющееся фактом культуры и, по-видимому, восходящее ко времени не позднее первой публикации «Памятника» (1841 г.), с конца 30-х гг. XX века подвергается научной критике как несостоятельное. В то же время ряд современных исследователей отстаивает правомерность этой традиции, приводя аргументы (также, в свою очередь, оспариваемые) в пользу признания за этим прочтением соответствия авторскому замыслу.
Неоднозначность интерпретации обусловлена, наряду с соображениями лингвистического характера (прилагательные александровский и александрийский не являются взаимозаменяемыми и восходят к различным именам собственным), проблемой общего прочтения пушкинского «Памятника», допускающего, в зависимости от позиции интерпретатора, как возможность отсылки к реалиям современной поэту России, так и последовательное исключение им в этом стихотворении аллюзий на злободневные события и явления.
Контекст Основная статья: Памятник (А. С. Пушкин)
При анализе пушкинского «Памятника» следует иметь в виду, что это стихотворение демонстрирует преемственность поэтической традиции, восходящей к песни Горация «Exegi monumentum» («Я воздвиг памятник»), также называемой «Ad Melpomenem», («К Мельпомене», известна в России во времена Пушкина, в частности, по ломоносовскому вольному переложению «Я знак бессмертия себе воздвигнул…» и переводам А. Востокова и В. КапнистаСм. обширную подборку русских переводов и переложений оды Горация.) и державинской оде «Памятник»Первоначальное название — «К Музе. Подражание Горацию»., с которыми его связывает ряд формальных черт, подчёркнуто апеллирующих к этим прототипам. В частности, эпиграф стихотворения («Exegi monumentum») напрямую отсылает к классической горациевой оде, а начало первой строки открыто воспроизводит таковую у Державина. На фоне этих явных реминисценций отчётливо выделяется образ, с которым Пушкин сравнивает свой умозрительный «памятник»: если Гораций и Державин возносят свою славу выше древних египетских пирамид, у Пушкина в соответствующем месте оказываются не пирамиды, а «Александрийский столп»См. также статью Л. А. Мусориной , сравнивающую оригинал Горация с русскими «Памятниками».:
Квинт Гораций Флакк (Quintus Horatius Flaccus),Ad Melpomenem,23 г. до н. э.М. В. Ломоносов,* * *1747Г. Р. Державин,«Памятник»,1795А. С. Пушкин,* * *1836Exegi monumentum aere perenniusregalique situ pyramidum altius,quod non imber edax, non aquilo impotenspossit diruere aut innumerabilisannorum series et fuga temporum.<…>Я знакъ безсмертія себѣ воздвигнулъПревыше пирамидъ и крѣпче мѣди,Что бурный аквилонъ сотрѣть не можетъ,Ни множество вѣковъ, ни ѣдка древность.<…>Я памятникъ себѣ воздвигъ чудесный, вѣчный,Металловъ тверже онъ и выше пирамидъ;Ни вихрь его, ни громъ не сломитъ быстротечный,И времени полетъ его не сокрушитъ.<…>Я памятникъ себѣ воздвигъ нерукотворный;Къ нему не зарастетъ народная тропа;Вознесся выше онъ главою непокорнойАлександрійскаго столпа<…>
История и существо вопроса Долгое время после публикации пушкинского шедевра в авторском вариантеДо 1881 г. стихотворение публиковалось с цензурными искажениями, в частности, образ «Александрийского столпа» в тексте отсутствовал. отечественная мысль, а вслед за ней и авторы иноязычных переводов «Памятника»Ср. пять французских переводов, из которых лишь один, принадлежащий пионеру в постановке проблемы «Александрийского столпа» Анри Грегуару, решительно отходит от традиции отождествления его с Александровской колонной, а ещё два, довольно поздних, сделанных современным автором Луи Мартинесом, противореча друг другу, содержат оба варианта. не испытывали сомнений по поводу значения этого образа: Пушкин прочил своей славе затмить величие царей, вознесясь «главою непокорной» над символом самодержавной власти — памятником императору Александру I, отношения с которым у Пушкина, как известно, не сложились.
Начало научной дискуссии положило опубликованное в 1937 г. исследование бельгийского историка и слависта Анри Грегуара, обратившего внимание на то обстоятельство, что, в соответствии с правилами русского языка, памятник Александру I мог быть описан только с использованием прилагательного александровский, но никак не александрийский, из чего им был сделан вывод, что под Александрийским столпом Пушкин подразумевал Фаросский маяк в гавани египетской Александрии — одно из чудес света (как и пирамиды Горация и Державина) и, по-видимому, самое высокое сооружение античного мира.См. Grégoire H. Horace et Pouchkine // Les Études Classiques. Namur, 1937. T. 6. Однако пушкиноведение предложенное Грегуаром прочтение отвергло , ,См. электронную публикацию статьи С. М. Бонди 1976 г. «Памятник». В. Ледницкий), ссылаясь на традицию«Предположение А. Грегуара не только искусственно, но и совершенно излишне, если следовать русским источникам и придерживаться общепринятого толкования» ( Пушкин и мировая литература. Л., 1987. С. 60. Цит. по: Из символов и аллегорий Пушкина. — М.: Наследие, 1996. С. 66).. Традиция же к тому времени была настолько прочной, что для людей, выросших в лоне русской культуры, тождество пушкинского «столпа» и Александровской колонны было истиной, не требующей доказательств. В таком подходе не следует видеть лишь идеологическую схоластику в духе «марксистской» наукиНесомненно, что для образа Пушкина, каким он выстраивался в рамках идеологии социализма, противостояние поэта самодержавию было куда более востребованным, чем преемственность горацианской традиции.: уже у Валерия БрюсоваВ стихотворении 1912 г. «Вот вновь мои мечты ведут знакомый танец…», написанном как апология Наполеона, где, кстати, Вандомская колонна «возносится главою непреклонной» (sic!) всего в двух строчках от памятника Александру I. Александрийский столп появляется в антитезе Вандомской колонне, а Владимир Набоков, далёкий от какой-либо солидарности с советским литературоведением, ещё в 1960-х гг. в не терпящем возражений дидактическом тоне своего «Комментария к „Евгению Онегину“» растолковывает «наивному читателю» значение пушкинского образа в полном соответствии с этой традицией.Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». — Перевод с английского. — СПб., Искусство—СПб; «Набоковский фонд», 1999. — 928 с. С. 278. Впрочем, набоковская интерпретация «Памятника», в котором тот видел на три четверти лишь едкую пародию на ДержавинаЭтому прочтению, близкому трактовке , как будто противоречит строка из черновой рукописи «Что вслед Радищеву восславил я Свободу»., не требовала изощрённой смысловой насыщенности в выспренних первых четырёх строфах, на фоне которых «звучит печальный голос художника»Набоков В. В. Указ. соч. С. 277. пятой — заключительной — строфы.
Однако, по-видимому, именно в контексте консервативной в своей основе критики версии Грегуара впервые обозначился ещё один претендент на право называться прототипом «Александрийского столпа»: как было замечено , в вышедшей в Москве в 1809 году книге о Египте упоминается под именем «Александрийский столб» заметная в истории и силуэте Александрии колонна Помпея.М. П. Алексеев. "Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…». Л., «Наука», 1967. С. 62. Среди последующих исследователей нашлись такие, кто посчитал Помпееву колонну основным прототипом пушкинского «Александрийского столпа»Шанский Н. М. Exegi monumentum // Русский язык в школе, 1989, № 1., что ещё более усложнило проблему.
Что значит «Александрийский»? Набоков не сомневается: «„Александрийский“ происходит от имени Александр».Набоков В. В. Указ. соч. С. 278. Однако эта точка зрения, отражённая, между прочим, в издании академического «Словаря русского языка» под редакцией 1895 г., как указал тот же Грегуар, представляет собой «образчик логической ошибки», поскольку в словаре «единственным примером, приводимым в качестве основания для этого утверждения, был как раз стих Пушкина».Grégoire H. Horace et Pouchkine // Les Études Classiques. Namur, 1937. T. 6. C. 531. Цит. по: Указ. соч. С. 65. Таким образом, возведение александрийский к имени «Александр» представляет собой, так сказать, обратную проекцию принятого толкования в сферу языковых норм, что является некорректным в условиях уникальности прецедента — поскольку такое толкование не вызвало к жизни практику замены формой александрийский прилагательного александровский вне смыслов, связанных с Александровской колонной. Публикуемый с 1937 г. Академией наук «Большой академический словарь» уже не повторяет этой ошибки.
В настоящее время учёными не оспаривается тот факт, что, по правилам русского языка, от имени Александр не может быть напрямую произведено прилагательное александрийский — в этом случае правильными вариантами были бы александровский и (притяжательное склонение) Александров. Форма же александрийский относится к топониму Александрия (не обязательно город в Нижнем Египте, ср. Александрийский гусарский полк — от малороссийской Александрии) и к древней поэме «Александрия» (отсюда александрийский стих, которым написано старофранцузское поэтическое переложение греческого первоисточника) — в последнем случае название образовано от имени героя по модели «Одиссея», «Долония», «Патроклия».Упомянутый академический «Словарь современного русского литературного языка» позволяет возводить это прилагательное также к названию ткани «александрийка», но к пушкинскому образу это значение отношения очевидно не имеет.
Несмотря на то, что эта сторона проблемы была разрешена вполне однозначно, попытки реабилитировать распространённое мнение (Александрийский = Александровский) иногда исходят и от представителей науки. Так, можно встретить утверждения, что прилагательное александрийский употреблено Пушкиным в значении «александровский» с целью сохранить стихотворный метр.См. Шустов А. Н. Александрийский столп // Russian Literature, 1996, v. XXXIX—III. P. 384—385 Этот аргумент, однако, не был всерьёз воспринят самими сторонниками традиционного прочтения пушкинского символа.См. О. А. Проскурин. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 277 . В самом деле, даже не пытаясь реконструировать творческий процесс гения, очевидно, что, изменив рифму во второй строке и переработав третью, поэт мог бы получить в четвёртой Над Александровым столпом с сохранением ритмического рисунка стиха.