Лу́нная сона́та () для фортепиано (Композиция 60) — музыкальное произведение, написанное в 1993 году российским композитором Виктором Екимовским, одно из самых известных и исполняемых в творчестве этого автора. В отличие от бетховенской «Лунной сонаты», получившей свой популярный подзаголовок только через тридцать лет после публикации (и уже́ после смерти автора), Виктор Екимовский сразу же сочинял свою сонату как «Лунную», в дополнение и противовес к бетховенской.
История создания Если поверить на́ слово Виктору Екимовскому, — написанная в непростой период личной жизни, «Лунная соната» стала своеобразной сублимацией, преодолением внутреннего кризиса, в котором на тот момент оказался композитор.И здесь, и двумя строками ниже — намеренно не уточняется, о каком именно композиторе какой именно «Лунной сонаты» идёт речь. Об этом вполне определённо говорит сам автор, описывая обстановку, в которой сочинялась не только соната, но и последующие за ней четыре-пять его «композиций». Познакомившись с некоей «юной и привлекательной осо́бой», уже не слишком молодой композитор не на шутку увлёкся..., причём, до такой степени, когда увлечение грозило перерасти рамки увлечения. Однако у юной привлекательной особы, поначалу также искренне увлечённой композитором (в чём не могло быть ни малейшего сомнения), внезапно сработал инстинкт самосохранения, в результате чего в реальной, земной жизни автора музыки образовалась типовая драма под весьма банальным названием «неразделённая любовь». Вся энергия этой любви, словно бы подчиняясь принципу сублимации, затем выплеснулась в жизнь виртуальную или творческую, таким образом, перелившись в чистую игру фантазии.Таким образом, тема сублимации энергии неразделённой любви через творчество была с самого начала заявлена Виктором Екимовским как первая (и едва ли не основная) в «Лунной сонате» (снова без уточнения автора) — и в качестве источника, и в качестве результата. Именно таким образом возникала «Лунная соната» Бетховена, Восьмая симфония Малера, «Фантазии в манере Калло» Гофмана, «Фантастическая симфония» Берлиоза... список можно продолжать очень долго, — вплоть до «Mondscheinsonate» Виктора Екимовского.
«Перемена, происшедшая во мне теперь, вызвана милой чудесной девушкой, которая любит меня и любима мною».
Не желая останавливаться на полпути в биографических аналогиях и параллелях, вслед за своим предшественником Виктор Екимовский поставил на титульном листе «Лунной сонаты» немецкое название (Mondscheinsonate), а чуть ниже — воспроизведённое в точности посвящение юной графине Джульетте Гвиччарди.Несмотря на весь кажущийся эксгибиционизм (точнее говоря, демонстративную открытость) повествования «Автомонографии», на этот раз Виктор Екимовский отчего-то счёл нужным утаить имя «юной привлекательной особы», ставшей предметом его личной любовной драмы и затем укрывшейся под маской новоявленной Джульетты Гвиччарди. Разумеется, и я также не стану называть её имени. Той са́мой неудавшейся возлюбленной Бетховена, отдавшей предпочтение (а вместе с ним — руку и сердце) другому композитору, Венцлю Галенбергу. Таким образом, Екимовский не только всемерно подчёркивает совпадения, но и продолжает настаивать на них, временами вступая в прямой диалог или даже заочный спор со знаменитым историческим персонажем и его музыкальным первоисточником.
Едва ли не исчерпывающим образом Екимовский описывает историю создания своей «Лунной сонаты» в пухлом труде под названием «АвтоМоноГрафия», посвящённом всем возможным подробностям собственной жизни и творчества. Несмотря на то, что в каталоге сочинений композиция 60 отмечена однозначно – как написанная «по заказу Франкфуртского фестиваля», однако именно в таком виде (как «Лунная соната») она возникла неожиданно: спонтанным и почти непреднамеренным образом, в результате свободного блуждания фантазии.
«Сочинялась музыка довольно странно – помню, как я сел за инструмент, не имея ни единой мысли, и наиграл какой-то мотив-такт. Что наиграл – не понял, но потом наиграл два других подобных мотива-такта и почувствовал, что из этого может что-то слепиться. Стал играть дальше, и вдруг показалось, что получается нечто похожее на «Лунную сонату» Бетховена Екимовский однозначно пишет, что его соната «похожа на Лунную сонату Бетховена», однако на самом деле сходство связано вовсе не с музыкой, которая очень разная, а со звуковым ощущением и неким особенным настроением ума. Условно это состояние можно было бы назвать «переносом» или своеобразной «наводкой», которую сначала автор проделал с самим собой, а затем и с публикой. (хотя у того триоли, а у меня квинтоли)».
Этот вполне традиционный способ сочинения, когда композитор садится за инструмент, не имея ни единой мысли (а зачем композитору мысли!), и начинает что-то наигрывать в смутной надежде, что хотя бы какие-то мысли появятся, — тем не менее, в данном частном случае выглядит не только странным, но и почти уникальным. Как правило, мысль (или структурная идея) у Екимовского предшествует процессу сочинения собственно звукового материала, «тела» произведения. В первую очередь у него возникает словесный образ или идея некого целого («в начале было слово»), и только затем к нему «присочиняются» недостающие звуки или дописываются нотные знаки. Впрочем, как оказалось, на этот раз идея отстала от музыки совсем ненадолго, всего на пять-десять минут. Продолжая наигрывать на фортепиано прежние неопределённые квинтоли, Виктор Екимовский припомнил одну историю, почти анекдот, рассказанный ему Альфредом Шнитке из истории сочинения знаменитой арии Мефистофеля из «Истории про доктора Фауста». Тогда он очень долго сомневался и не мог подобрать нужного способа для музыкальной характеристики этого театрального чёрта, в конце концов, отчаявшись решить что-либо определённое, в сердцах пожаловался о своих мучениях — домашним. Ему хотелось написать для Мефистофеля нечто контрастное, чтобы посреди современной академической музыки внезапно послышались банальные интонации поп-музыки, к примеру, что-нибудь из репертуара Аллы Пугачёвой. И тогда Ирина, жена Альфреда Шнитке, бросила ему фразу в том роде, что если ему так хочется, пускай тогда и пишет прямо для Пугачевой. Как признался композитор, все психологические проблемы тут же решились сами собой. И хотя впоследствии сама Алла Пугачёва (после первой репетиции) отказалась участвовать в «слишком авангардном» проекте, дело уже было сделано.. Именно эта история, по словам Виктора Екимовского, прямо подтолкнула его к тому, чтобы не бояться громких названий, имён и аналогий. Ровно в тот же момент он перестал наигрывать «бесцельные квинтоли», целенаправленно приступив к сочинению вполне конкретной «Лунной сонаты», но только не бетховенской, а своей собственной.
Одновременно с определением замысла у автора появилось сначала ощущение, что простого повторения (или параллели) бетховенскому сочинению всё же не достаточно для создания собственного полноценного произведения. Это ощущение очень скоро превратилось в чёткое желание, чтобы и в этом его произведении (так же, как и в большинстве прочих) была всё-таки не одна идея. По словам Екимовского, это слишком просто – написать минималистическое сочинение с одной эмоциональной идеей, когда с первых трёх тактов ты сразу начинаешь понимать, что происходит теперь и что будет происходить дальше......Именно своим характерным желанием создать не вполне предсказуемое для публики произведение Екимовский объясняет ряд драматургических различий, которыми он попытался увести свою «Лунную сонату» в сторону от бетховенского прототипа. Необходимо бередить слушателя, заставлять его как можно бо́льше думать, и чем больше различных поворотов будет запрограммировано внутри сочинения, тем более значительное и неоднозначное у него останется впечатление от музыкального целого. И поневоле слушатель начинает постепенно втягиваться в предложенную ему игру, разгадывать ребусы, размышлять над ними, переживать и так далее... И это самое главное в процессе общения публики с новыми композициями, поскольку тот жанр музыки, в котором работает Екимовский, предназначен не только для времяпрепровождения, и не ради того, чтобы получать физиологическое удовольствие от процесса слушания.
«...в своей сонате я решил и пополемизировать немножко с Бетховеном, то есть если слушатель, сидящий на концерте, будет знать, что сейчас прозвучит «Лунная соната» и услышит некоторую отдалённую связь с Бетховеном, то он будет думать, что всё так будет и дальше. Ни черта́ подобного! Нет! <...> тут я делаю очень крутой поворот, очень большое накопление какой-то энергии, которая в момент кульминации выливается в совершенно иную материю и в том числе, и в иной звукоряд гармонический <...> и, конечно, в совершенно иную ритмику – абсолютно контрастный момент, и всё это именно в момент кульминации, который совершенно не схож ни с чем у Бетховена. И вот в этом мне и представляется как раз индивидуальное структурное решение моей «Лунной сонаты»: здесь происходит тот «икт», который я противопоставляю, можно сказать, Бетховену...Весьма показательная цитата с точки зрения психологии творчества. Здесь очень хорошо заметно, что противопоставление кульминационного «икта» Бетховенскому состоянию расслабленной мечты самому автору кажется ещё не вполне достаточным для формирования своей уникальной версии «Лунной сонаты». В отличие от большинства современных (и несовременных) композиторов (а также всех прочих людей), Виктор Екимовский очень тонко и болезненно ощущает слабые места: как в своей (или не своей) музыке, так и в самом себе. И во всей собственной жизни, и в каждом сочинении, он видит их внутренним зрением, говорит о них напрямую, обсуждает, пытается объяснить и — одновременно желает... прикрыть или оправдать, вместо того, чтобы довести противоречие до предельно ясного творческого результата. Но, вообще-то, эта музыка очень абстрактна, и искать какие-то чёткие параллели с жизненными явлениями здесь не следует. Просто по идее, по мысли, мне показалось, что Бетховену не хватило в его «Лунной сонате» именно такого развития»...