Пётр Сергеевич Клыпа (23 сентября 1926, Брянск — 16 декабря 1983, Брянск) — активный участник обороны Брестской крепости в годы Великой Отечественной войны, после войны был осуждён, и реабилитирован после огласки его судьбы писателем Сергеем Смирновым.
Биография Родился 23 сентября 1926 года в Брянске в семье железнодорожника (по другим данным он родился в 1927 году). Рано потерял отца. До 1939 года жил с матерью в Брянске.
В 1939 году Петю забрал к себе старший брат Николай Клыпа — командир Красной армии. Лейтенант Николай Клыпа командовал музыкантским взводом 333-го стрелкового полка 6-й стрелковой дивизии. Пётр стал воспитанником этого взвода.
С октября 1939 года, части 6-й стрелковой дивизии разместились в районе города Брест-Литовск и прилегающих к нему районах севернее реки Мухавец, приняв несение гарнизонной службы в Бресте и охрану государственной границы по реке Западный Буг в районе Бреста. Казармы 333-го стрелкового полка размещались непосредственно в цитадели Брестской крепости.
Оборона Брестской крепости
Пребывание в плену и на оккупированной территории Котельников Петр Павлович, перед войной бывший воспитанником музыкального взвода 44-го стрелкового полка 42-й стрелковой дивизии, также дислоцировавшегося в Брестской крепости, вспоминал о дальнейших событиях: … Мы, пятеро мальчишек — воспитанников полков из Брестской крепости, оказались в лагере в Бяла-Подляске. Володя Измайлов, с которым мы ходили вместе в пятый класс, и семиклассник Володя Казьмин числились в штате 44-го стрелкового полка, Петя Клыпа и Коля Новиков — ребята из музыкантского взвода 333-го стрелкового полка. Казьмину и Клыпе было по пятнадцать лет, нам с Измайловым — по двенадцать. Ещё были Влас Донцов и Степан Аксенов — они окончили школу и через год должны были служить действительную, но в лагере Влас, который был комсомольцем, попросил нас не выдать его.
Мальчишек нашего возраста, вероятно, отпустили бы, как отпускали плененных в крепости женщин, но мы были в форме, которой так гордились, только уже без петлиц.
Лагерь представлял собой большой участок в поле на окраине города, огороженный высоким забором из колючей проволоки; через сто-двести метров стояли вышки с пулеметами. В темное время территория освещалась прожекторами. К проволочному заграждению было запрещено приближаться даже днем. По тем, кто подходил к проволоке или пытался сделать подкоп, охранники открывали огонь без предупреждения.
Военнопленные сюда прибывали тысячами, и их продолжали вести колонну за колонной. Вероятно, это было что-то вроде пересыльного пункта.
В лагере также находились уголовники, бывшие заключенные. Они собирались в группы и, случалось, издевались над пленными. Колючая проволока разбивала лагерь на сектора, перейти из одного в другой было нельзя…
Мы обратили внимание, что ежедневно небольшие группы пленных из тех, кто покрепче, по 10—15 человек выводят на работы. Пытались к ним пристроиться, но на пропускном пункте нас прогоняли. Однажды мы прознали, что немцы будут куда-то выводить большую колонну… Отобранных пленных сосредоточили возле проходной. Немцы зачитывали списки фамилий, несколько раз пересортировывали, люди переходили из группы в группу, пока, наконец, не определились человек 100—150, которых построили в колонну. Многие в этой колонне были одеты по гражданке. Куда поведут, никто не знал — могли в Германию, могли и на расстрел, — но мы решили, будь что будет, и пристроились к группе. В лагере долго не протянули бы: не знаю, как потом, а тогда на сутки давали 200-граммовую баночку несоленой перловой каши, и то не на всех хватало. На тридцатиградусной жаре мучила жажда. Каждое утро собирали на повозку умерших. Колонну повели в сторону Бреста. Оказалось, это были заключенные Брестской тюрьмы, которых немцы поначалу отправили в лагерь. К группе пристроились не одни мы. Переодетый в гражданское старшина нашего взвода Кривоносов или Кривоногов улучил момент нас окликнуть и попросил не выдавать.
Согласно нашему с ребятами плану, мы рассчитывали, проходя через какой-нибудь населенный пункт, отстать от колонны и спрятаться. Но с проселочных дорог нас быстро вывели на мощенный булыжником прямой брестский тракт и без привалов сопроводили в тюрьму.
В камеры никого не загоняли, все двери оставались открыты, и перемещение внутри здания и во дворе было свободным. В проемах между лестничными маршами остались натянуты металлические сетки — некоторые устроились на них отсыпаться.
В тюремном дворе стояла колонка, мы её облепили и никак не могли напиться. Коле Новикову стало плохо, опухли руки, ноги, лицо. Старшие советовали меньше пить, а как было удержаться?
К ограде подходили местные жители, искавшие родных, чтобы передать еду и одежду. Даже если не находили своих, все равно отдавали принесенное за ограду. Мы пробыли в тюрьме четверо суток. За это время удалось переодеться. Латаные штаны и рубахи не по росту превратили нас в деревенских оборванцев. В отличие от лагеря, в тюрьме не кормили вообще. Грязные, исхудалые, мы еле переставляли ноги.
На второй-третий день людей начали выпускать. По списку вызывали на проходную, давали несколько сухарей и отпускали на все четыре стороны. Когда дошла очередь до нас, народу в тюрьме оставалось совсем немного.
Принялись врать осматривавшему камеры офицеру, что мы из соседней деревни, принесли заключенным хлеб и за это сами попали за решетку. Немец поверил и вывел на проходную. Вроде сил не было, но за воротами помчались так, как в жизни не бегали, — пока немцы не передумали.
Собрались за собором и стали решать, что делать дальше. Петя Клыпа предложил идти по адресу его брата Николая, полкового дирижера, чья жена Аня, скорее всего, оставалась в городе. На улице Куйбышева нашли Аню и ещё несколько командирских жен. Пару дней восстанавливали здесь силы и думали, как пробраться к линии фронта.
Услышали, что на Пушкинской, в сторону переезда, немцы открыли детский приют. Ане самой было нечего есть, где уж кормить нашу ораву, и мы решили оформиться в казенное заведение.
Администрация в приюте была русская. Записали фамилии, показали кровати и поставили на довольствие — нам того и надо. Пробыли здесь дней десять. Еврейским детям потом нашили желтые латы, а для нас режим был свободный, весь день предоставлены сами себе. Болтались по городу, приходили только кушать (картошка с килькой) и ночевать. На чердаке нашли спортинвентарь, много разного барахла и, главное, ящики с мылом — чрезвычайный дефицит. Перетаскали это мыло Ане Клыпе.
Прошел слух, что старших детей будут увозить в Германию, а остальным улучшат питание, чтобы брать кровь. Мы решили: пора уходить.
Шоссейные дороги были забиты, и мы шли проселочными, держа направление на восток. Стоял август, на придорожном поле женщины жали серпами жито. Окликнули одну, попросили попить. Она дала водички и кислого молока, расспросила, кто такие. Мы рассказали правду: были в крепости, потом в лагере, а теперь идем к линии фронта. Женщина предложила: «Дело к вечеру, пойдем-ка к нам в Саки, это всего километр-два». Звали её Матрёна Галецкая, жила с мужем, детьми и старенькой матерью на самой окраине села. Мы помогли накопать картошки, с удовольствием поужинали и улеглись на сеновале. Утром хозяйка опять накормила. Соседи тоже принесли кое-что из продуктов, мы растолкали что за пазуху, что в сумку и продолжили путь. Тетка Матрёна на прощание сказала: «Будет тяжело, возвращайтесь». Так и вышло: в дороге я заболел и вернулся в деревню. И мальчишки вернулись, всех разобрали по семьям как рабочую силу. Петю взяла сама Матрёна, Колю Новикова — соседи, Измайлова — родственники Матрёны с хутора. А я был маленький, работник никудышный — никто и не брал. Пару недель жил с Петей у Матрёны. Потом пришла соседка Настасья Зауличная: «Ладно, будет у нас гусей пасти и за дитями посмотрит, когда я в поле», — переселила к себе. Осенью 1942-го Петя Клыпа и Володя Казьмин пошли искать партизан, дошли до Несвижа, там попали в облаву и были отправлены на хозяйство в Германию. Колю Новикова тоже вывезли как «арбайтера». А я оставался в Саках…
В Германии Пётр Клыпа стал батраком у немецкого крестьянина в деревне Гогенбах в Эльзасе. Из неволи его освободили американские войска в 1945 году.
Послевоенные года Летом 1945 года Пётр был передан на сторону советских войск, после чего доставлен в городок Дессау. Затем в город Люкенвальд, где прошёл фильтрацию и был мобилизован в Красную армию. В ноябре 1945 года был уволен в запас и вернулся в родной Брянск. Здесь Пётр Клыпа близко сошёлся со своим ещё довоенным знакомым Львом Стотиком, вместе с которым начал заниматься спекуляцией и за короткий срок совершил целый ряд других уголовных преступлений.
Ночью 4 апреля 1947 года на перегоне «Льгов — Комаричи» был убит, ограблен и сброшен с поезда неизвестный гражданин. По показаниям свидетелей и пострадавших, преступниками были двое молодых людей. Поскольку эти деяния имели признаки бандитизма, к розыску подключились органы госбезопасности. 18 марта 1949 года сотрудники МГБ по Брянской области арестовали одного из подозреваемых — Стотика Льва Сергеевича, 1923 г.р. При обыске у него обнаружили и изъяли револьвер системы «Наган» № 17573 выпуска 1936 года с 20 боевыми патронами. 24 марта 1949 года чекисты арестовали и его приятеля — Клыпу Петра Сергеевича, рабочего артели им. Молотова. У Клыпы при обыске обнаружили кобуру и магазин от пистолета системы «Маузер».
Из показаний П. С. Клыпы на допросе 24 марта 1949 года: … До 1939 года я проживал с родителями в городе Брянске, затем добровольно пошел служить в Красную Армию. Война застала меня в городе Бресте, где я служил воспитанником в 333 полку. 1 июля 1941 года немцы окружили полк, и весь его личный состав погиб в бою, за исключением меня и ещё восьми человек, которые вместе со мной сдались в плен к немцам.
Вопрос: Как с вами поступили немцы после того, как вы сдались им в плен?
Ответ: Направили в лагерь для русских военнопленных, находившийся в местечке Белая Подляска, откуда я и Казьмин Владимир спустя месяц сбежали и пошли по направлению к линии фронта. Около города Барановичи, в деревне Жанковичи, Казьмина схватила полиция, после чего о его судьбе мне ничего неизвестно. Я успел скрыться и устроился на работу к одному хозяину — Тихонько Василию Васильевичу, проживавшему в деревне Оношки Несвежского района Барановичской области. У этого хозяина проработал до апреля 1943 года, после чего старостой был доставлен на биржу труда в местечко Сновь и отправлен на работу в Германию... В деревню Гогенбах, где определили работать к бауэру Коцель Фридриху, у которого я и работал до прихода американских войск.
Вопрос: Чем стали заниматься после их прихода?