Алкивиад Первый () — сократический диалог Платона, в котором описывается беседа Сократа с Алкивиадом о том, что человеку стоит отказаться от претензий на власть, пока он, преодолев свое самомнение, не научится, познавая себя в общении с другими, добродетелям рассудительности и справедливости. События диалога, вероятно, относятся к 434 г. до н. э., «к тому времени, когда Алкивиад достиг 18 лет и получил право голоса в народном собрании, а значит, стал подумывать о политической деятельности». Платоники Альбин и Диоген Лаэртский рассматривали «Алкивиад Первый» как образец майевтического диалога. Комментарии к нему оставили Гарпократион из Аргоса, Ямвлих, Прокл Диадох и Олимпиодор.
Диалог содержит одно из важнейших обсуждений самопознания у Платона. В его заключительной части, после согласия о необходимости заботы о себе, Сократ непосредственно обращается к проблеме рефлексивности и задаётся ключевым вопросом: «С чем следует отождествлять своё „я“?» В связи с дельфийской максимой «Познай самого себя» самопознание ограничивается познанием души и связывается прежде всего с её интеллектуальной частью. Это отождествление «истинного я» с душой встречается и в других диалогах Платона, например в «Федоне», однако в «Алкивиаде» оно сформулировано наиболее чётко: «человек есть душа».
Самопознание в «Алкивиаде» представлено как центральный урок, который Сократ преподаёт своему будущему ученику. Понимание его значения основано на убеждении, что ошибки в определении своей истинной сущности неизбежно ведут к ошибкам в различении добра и зла, что сказывается на успехе индивидуальных и коллективных решений. По ходу диалога Алкивиад сначала обнаруживает ошибочность своих ранних убеждений о собственном знании, затем ему предлагается взгляд на свою подготовленность через призму восприятия спартанских и персидских цариц, что выступает своего рода «зеркалом». Далее выясняется, что забота о себе требует понимания того, что есть его «я». Первым шагом становится отождествление «я» человека с его душой, а не с телом или составом тела и души. Однако простого отождествления недостаточно: необходимо осознать эту душу, понять её природу и верно диагностировать её состояние, чтобы определить её потребности. Это приводит ко второму, более сложному вопросу: как душа, будучи моральным агентом, может познать саму себя, выступая одновременно субъектом и объектом познания. Для разрешения этого парадокса используется аналогия со зрением: глаз не может увидеть себя непосредственно, но видит своё отражение в зрачке другого глаза, где образ связан с самой функцией зрения. Подобно этому душа, желающая познать себя, должна вглядеться в другую душу, особенно в ту её часть, где пребывает её добродетель — мудрость, то есть в разумную, божественную часть.
«Алкивиад Первый» пользовался большой популярностью в древности. Средние платоники и неоплатоники ставили его первым в программе чтения Платона, видя в нём «семя» его философии. Сомнения в аутентичности диалога возникли лишь в XIX веке у Фридриха Шлейермахера, который счёл его «незначительным и слабым». Конкретные возражения против авторства Платона в современном платоноведении считаются слабыми. Они носят эстетический («плоский» стиль, слабая проработка персонажей) и философский характер (идеи диалога якобы несовместимы с учением Платона).
Место в платоновском корпусе
Проблема подлинности «Алкивиад Первый» занимает особое место среди диалогов Платона. В античности его авторство не подвергалось сомнению; более того, он высоко ценился неоплатониками, считавшими его «семенем» всей платоновской мудрости и «входными вратами» к его философии. В то же время Аристотель никогда на него прямо не ссылался. Начиная с Фридриха Шлейермахера в XIX веке, назвавшего диалог «крайне незначительным и слабым для Платона», его стали считать неподлинным из-за кажущейся стилистической и композиционной неоднородности. Аналогичного мнения немецкий философ придерживался и относительно «Алкивиада Второго». Сомнения Шлейермахера долгое время доминировали в платоноведении, хотя аутентичность «Алкивиада Первого» выглядела более убедительной. После того, как в 1980-х годах с опровержением критики Шлейермахера выступила Джулия Аннас, доминирующая точка зрения сместилась в пользу признания подлинности. Проведённые в разное время стилометрические исследования дали противоположные результаты, как с точки зрения подлинности диалога, так и его периодизации.
К числу необычных свойств «Алкивиада» относится то, что, принадлежа к весьма небольшому числу диалогов, где действуют только два персонажа, он единственный не имеет комического характера. Аргументом против аутентичности считается также использование редких слов и гапаксов. В современных изданиях «Алкивиада» Платон указывается как автор на титульном листе, хотя обозначение автора «Алкивиада» как «псевдо-Платона» в современной литературе также не редки. В своих лекциях 1982 года Мишель Фуко утверждал, что «ныне вряд ли найдется хоть один учёный, который всерьез усомнится в его [„Алкивиада“] подлинности», хотя и «возникают некоторые проблемы с датировкой». Резюмируя дебаты в 2014 году, финский историк философии , отмечая, что хотя в диалоге мало не-платоновского, а аргументы против его полной аутентичности сводятся к недостаточно высокому качеству текста, классифицировал его как «полу-аутентичный». Многие другие исследователи безоговорочно считают диалог подлинным.
Связь с другими диалогами
По мнению немецкого филолога , у «Алкивиада» есть структурное сходство с диалогом «Гиппарх», где также присутствует центральная длинная речь Сократа, игриво и иронично трактующая исторические реалии. Однако «Алкивиад» демонстрирует бо́льшую зрелость: его первая и третья части чётко разграничены — слом гордости Алкивиада и последующее наставническое руководство к пониманию проблем государства и структуры человека, в то время как «Гиппарх» вращается вокруг исходной апории. В сравнении с другими ранними диалогами, «Алкивиад» выделяется изображением человеческого существования в крайней напряжённости, захватывающим моментом, насыщенным прошлым и будущим. Он схож с «Хармидом» в начальной ситуации встречи с юношей, пытающимся найти себя на политическом поприще, и в заключительном указании на возникающую связь ученика и учителя. В «Горгии» сходным образом обсуждается сила убеждения в вопросах справедливости и несправедливости, а опровержение тезиса о разделении полезного и справедливого перекликается с опровержением аналогичного мнения Алкивиада о тождестве благого, прекрасного и полезного. Есть важные структурные и тематические параллели между «Лисидом» и «Алкивиадом Первым». Наиболее заметным сходством является переворот ролей между Сократом и юным собеседником. Алкивиад, подобно Лисиду, молод, знатен, красив и подаёт большие надежды; его желания, как и желания Лисида, носят откровенно политический, честолюбивый характер. Обоими персонажами движет стремление к власти, и Сократ использует их неприкрытое властолюбие как отправную точку для своего педагогического метода. В обоих диалогах философ стремится ограничить желания предполагаемых будущих правителей, указывая на необходимые предварительные условия для их политического успеха. В обоих случаях Сократ ставит свою помощь в качестве предварительного условия для достижения юношами желаемой власти. Наконец, к концу каждого диалога Сократ занимает место прекрасного, честолюбивого юноши как средоточие эротического подтекста беседы. Меняясь ролями с молодыми людьми, привыкшими быть объектом всеобщего внимания и похвал, Сократ пытается подготовить их к будущей карьере.
Трасилл относит «Алкивиад Первый» к ряду «повивальных» (μαιευτικοί, майевтических), наряду с «Алкивиадом Вторым», «Феагом», «Лахетом» и «Лисидом». Пауль Фридлендер утверждает, что «Алкивиад» уникален в корпусе Платона трактовкой общения Сократа с юношами. Как и в случаях с Хармидом, Лисидом и Теэтетом, Сократ появляется на сцене именно тогда, когда благородный афинский юноша готов к общению с ним. В «Алкивиаде», дополнительно, Сократ получает на то божественную санкцию. В отличие от «Лисида», «Хармида» и «Евтидема», разговор происходит без свидетелей, благодаря чему Сократ не поставлен в положение соперничества с другими участниками и зрителями за привязанность юноши. Хотя «Лисид», «Хармид» и «Алкивиад Первый» начинаются сходным образом, только в последнем из них подчёркивается историческая роль избранника Сократа.
«Алкивиад Первый» редко обсуждается в широком контексте учения Платона. Пауль Фридлендер отмечал, что в «Алкивиаде» конфликт между центростремительной силой «дружбы» или «единомыслия» (φιλία, ὁμόνοια) и центробежной силой «исполнения своего дела» остаётся неразрешённым, тогда как в «Государстве» структура полиса основывается на их гармоничном примирении. Справедливость, активно обсуждаемая в первой части «Алкивиада» в связи с незнанием Алкивиадом её сути, становится краеугольным камнем государства в «Государстве». Анализ «заботы о себе» в заключительной части «Алкивиада» приводит сначала к неразрешённой апории о структуре государства, а затем к рассмотрению структуры индивида, где раскрывается соотношение тела и души, властвующего и подчиняющегося начал в акте самопознания. Эти находки носят предварительный характер, а сфера «самого само» (αὐτὸ ταὐτό) лишь обозначена. Многочисленные тематические и языковые переклички связывают «Алкивиад» и «Пир».
Тема диалога Диалог «Алкивиад Первый» отличается от многих других сократических диалогов Платона, которые обычно начинаются с чёткого вопроса «Что такое X?» и последовательно его исследуют. В нём нет такого единого вопроса, хотя поднимаются темы справедливости, целесообразности и предмета политического дискурса. Ключевая тема — «Что такое человеческое „я“ и как познать себя?» — ясно проявляется лишь после второго упоминания дельфийской максимы «Познай самого себя» и занимает центральное место вплоть до конца диалога, составляя примерно одну шестую его часть, что делает её кульминацией, но не обязательно сквозной темой. Аналогичную структуру имеет «Пир», где философское ядро о природе любви также занимает относительно небольшую часть, обрамлённую иным материалом. В античности большинство комментаторов видело основную цель диалога именно в исследовании «я» и самопознания. Так, Альбин рекомендовал его как начало учебной программы для обращения ума внутрь себя и познания объекта попечения (ἐπιμέλεια), под которым явно подразумевается душа. Трасилл и Диоген Лаэртский дали диалогу подзаголовок «О природе человека», что отсылает к отождествлению человека с душой, а не с телом или составом из тела и души. Аль-Фараби указывал, что диалог ищет человеческое счастье в определённом знании и образе жизни, то есть в самопознании и добродетели.