«Никого́ не бу́дет в до́ме…» — стихотворение, написанное русским советским поэтом Борисом Пастернаком в июне 1931 года. Впервые опубликовано в том же году в журнале «Красная новь», в 1932 году вышло в составе книги стихотворений «Второе рождение». Отразило переживания и ожидания поэта в период расставания с первой семьёй из-за возникновения чувств к Зинаиде Нейгауз — будущей второй жене Пастернака. В 1975 году песня на это стихотворение, сочинённая Микаэлом Таривердиевым и исполненная Сергеем Никитиным, была включена в звуковую дорожку телефильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». По мнению критиков, у широкого читателя стихотворение устойчиво ассоциируется с этим фильмом, а его выход на телеэкраны вызвал рост интереса к поэзии и личности самого Пастернака.

История создания

Предыстория

Стихотворение было написано в 1931 году — в период драматических перемен в жизни Бориса Пастернака. К этому времени поэт более восьми лет состоял в браке с художницей Евгенией Лурье. В 1929 году он познакомился и с этого момента поддерживал общение с семейством Нейгаузов — пианистом немецкого происхождения Генрихом Нейгаузом, его супругой Зинаидой, а также с их близкими друзьями. Со временем отношения между Пастернаком и Зинаидой Нейгауз перешли границу дружеских. Нейгауз относила начало влюблённости Пастернака ко времени возвращения с совместного дачного отдыха нескольких семей, включая Пастернаков и Нейгаузов, из Ирпени в Москву в сентябре 1930 года. В декабре 1930 года поэт ушёл от жены. Характерная особенность переписки Пастернака и Нейгауз этого периода — смена стиля обращения к Зинаиде: так, в письме, датированном 26 декабря 1930 года, он использует местоимение «Вы», а в письме от 15 января 1931 года переходит уже на «ты», заявляя, что ему «страшно трудно существовать» без неё. С этого момента в течение двух лет новые отношения проходили проверку на прочность, иногда, по образному сравнению самого Пастернака, превращавшуюся в «му́ку», и едва не окончившуюся его самоубийством. В 1932 году Пастернак и Зинаида Нейгауз зарегистрировали официальный брак.

Несмотря на то, что как человек Пастернак изначально произвёл на Нейгауз сильное впечатление, его стихотворения казались ей непонятными, «трудно доступными для понимания». После их знакомства и под непосредственным воздействием общения с Нейгауз лирика Пастернака претерпевает изменения: сама манера, оставаясь «узнаваемо пастернаковской, изначально „сложной“», одновременно освобождается «от мучительной и ненужной сложности», упрощаются лексика, семантика и фонетика.

Публикации Стихотворения периода 1930—1932 годов публиковались в журналах «Новый мир» и «Красная новь», а в 1932 году впервые вышли отдельным изданием — в книге «Второе рождение». Некоторые из этих стихотворений были посвящены Евгении Лурье, другие — Зинаиде Нейгауз. По времени написания и содержанию стихотворения, включённые во «Второе рождение», составили семь стихотворных циклов. Один из наиболее ранних таких циклов был закончен весной 1931 года, тетрадь с автографом стихотворений этого цикла позже была подарена Пастернаком Зинаиде Нейгауз. Эту тетрадь открывало стихотворение «Жизни ль мне хотелось слаще?..», третья строфа которого почти полностью совпадала с начальным четверостишием стихотворения «Никого не будет в доме…» (за исключением строки «Серый день в сквозном проёме», которая во втором случае была изменена на «Зимний день в сквозном проёме»). Во второй строфе поэт обращался к событиям сентября 1930 года, когда ночью накануне отъезда с дачи в Ирпене Зинаида Нейгауз помогала ему в сборах и укладке вещей. Вопрос, вынесенный в заглавие стихотворения «Жизни ль мне хотелось слаще?..», а также последние его строки («Так и нам прощенье выйдет / Будем верить, жить и ждать») указывали на сосредоточенность поэта на поиске обстоятельств, «извиняющих» его чувства с Нейгауз. В книгу «Второе рождение» это стихотворение включено не было.

Стихотворение «Никого не будет в доме…» было впервые опубликовано в девятом номере «Красной нови» за 1931 год. В качестве даты сочинения указано: «VI, 31» [Июнь 1931 года], место — город Москва. В этой публикации строки «И опять завертит мной» и «В чём-то впрямь из тех материй, / Из которых хлопья шьют» имели варианты соответственно: «И, крутясь, завертят мной» и «В чём-то тоньше тех материй, / Из которых зимы шьют». В публикации во «Втором рождении», строки «И дела зимы иной» и «В чём-то впрямь из тех материй» имели варианты соответственно: «И печаль зимы иной» и «В чём-то тоньше тех материй». Все варианты стихотворения состоят из шести строф-четверостиший с перекрёстным (ABAB) видом рифмовки.

Адресат В сочинениях и письмах Пастернака адресат стихотворения прямо указан не был. Принято считать, что оно посвящено Зинаиде Нейгауз, о чём может свидетельствовать сам факт наличия в его тексте четверостишия, совпадающего с аналогичным в стихотворении «Жизни ль мне хотелось слаще?..». На эту точку зрения указывали также Е. Б. Пастернак и Е. В. Пастернак, сравнивая отдельные строки из «Никого не будет в доме…» и выдержки из письма, написанного примерно в это же время — 9 июня 1931 года — и адресованного Нейгауз. В письме Пастернак писал: «… Как горько, что я никогда не сумею передать тебе всевытесняющую сногдоголовную прелесть твоего приближенья, ты разом с одного шага входишь, как свет». Эти признания перекликаются со строками 17—20 стихотворения: «Но нежданно по портьере / Пробежит вторженья дрожь. / Тишину шагами меря, / Ты, как будущность, войдёшь».

Однако по мнению филолога Натальи Фатеевой, «Никого не будет в доме…» может быть адресовано первой жене поэта. Фатеева обращала внимание на другое стихотворение — «Годами когда-нибудь в зале концертной…», — которое было посвящено Евгении Лурье, и которое первоначально следовало за стихотворением «Никого не будет в доме…» в книге «Второе рождение». Аргументом в пользу своей точки зрения Фатеева считала также то обстоятельство, что нотная строка начала Интермеццо Иоганнеса Брамса (op. 117, № 3), расположенная между второй и третьей строфами автографа «Жизни ль мне хотелось слаще?..», непосредственно перед строкой «Никого не будет в доме», также «приводит» к стихотворению «Годами когда-нибудь в зале концертной…», в котором упомянуто указанное Интермеццо. К этой же точке зрения исследователя приводил анализ некоторых лексико-грамматических особенностей текста «Никого не будет в доме…».

Художественные особенности

Интерпретация Дмитрия Быкова Стихотворение имеет размер — четырёхстопный хорей, к которому, по словам одного из известных биографов Пастернака Дмитрия Быкова, поэт обращался редко — считаные разы. Быков назвал «Никого не будет в доме…» одним из стихотворений «редкой праздничности и свежести», в котором «всё устремлено в будущее», и которое «написано в будущем времени». Это будущее — новая жизнь, которая начнётся «как с чистого листа», — предстаёт здесь «чудом», праздничным и таинственным одновременно. За это предощущение счастья и тайны, по мнению Быкова, Пастернак особенно любил Новый год. Первые две строфы стихотворения рисуют «великолепную в своём лаконизме картину — белизну, тишину, ещё и усугублённую мягкостью снегопада, всегда приглушающего звуки», которая и призвана подготовить само явление чуда.

Однако в третьей и четвёртой строфах настроение лирического героя омрачается «отягощающими воспоминаниями». «Прошлогоднее унынье / И дела зимы иной», как полагает Быков, — в данном случае не только муки совести из-за распада предыдущего брака, но и воспоминания о тяжёлых условиях жизни пореволюционных лет — зимой 1918 и 1919 годов «с их отчаянием и скудостью», «холодом и хаосом», необходимостью обеспечивать существование, имея «ничтожный паёк или копеечный заработок» (к этому отсылает словосочетание «голод дровяной»). Как отмечали в комментариях к стихотворению Е. Б. Пастернак и Е. В. Пастернак, строки «И окно по крестовине / Сдавит голод дровяной», которыми оканчивается четвёртая строфа, содержат точное описание заледеневания оконного стекла, начиная от переплёта к середине, при недостаточной топке печей, что поэт наблюдал в эти годы неоднократно. Однако, в третьей и четвёртой строфах стихотворения, предполагал Быков, может указываться и на события зимы 1926 года, когда отец Пастернака, Леонид Осипович, переписывался с немецким поэтом Райнером Рильке — одним из классиков западноевропейского модернизма. Пастернак, с его слов, тогда был поражён фактом его поэтической известности в Европе, а также высокой оценкой его стихотворений как «очень хороших» самим Рильке.

В последних двух строфах, вместе с долгожданным появлением возлюбленной, уныние лирического героя исчезает. Быков акцентировал внимание на двух чертах облика этой возлюбленной: простоте и «природности». Словосочетание «без причуд» как одна из характеристик её одеяния, демонстрируя упрощение поэтического языка Пастернака, по Быкову, «потом повторится — довольно неуклюже, почти по Фрейду» и в другом стихотворении, включённом в книгу «Второе рождение»: «Любить иных — тяжёлый крест, / А ты прекрасна без извилин». Вообще восприятие действительности через призму простоты у Пастернака надолго станет главным лейтмотивом всех обращений к теме новой реальности. В частности, и революция для него будет таким же «органичным и упрощающим явлением — по крайней мере, в его собственной авторской мифологии».

Интерпретация Натальи Фатеевой По мнению Натальи Фатеевой, во «Втором рождении» для лирического героя Пастернака открылась возможность нового «преображения». При этом сама последовательность стихотворений в книге, в которых задавалась «энергия бега», «одухотворяющего» движения к этому преображению, с точки зрения исследователя, являлась значимой. Так, в открывающем книгу стихотворении «Волны» начинался первый круг бега, отражавший уже «испытанное» в предшествующей жизни и творчестве. Стихотворение «Никого не будет в доме…» открывало новый круг этого бега — круг вторженья: строка «Но нежданно по портьере / Пробежит вторженья дрожь», как считает Фатеева, чётко делит стихотворение на две части. В первой его части вследствие доминирования слов с отрицательными префиксами и частицами «не» и «ни», преобладает «семантика „отрицания“ и „неопределённости“, и даже „унынья“ на фоне снега и инея (три слова с этой семантикой открывают стиховые ряды: „никого“, „незадёрнутых“, „неотпущенной“)».

Смена этих состояний подготавливается в строке «Но нежданно по портьере». Фатеева обращает внимание на лексему «портьера» — занавес, отмечая, что у Пастернака он всегда являлся посредником в его диалоге с «высшими силами»: так, во фрагментах о Реликвимини Пастернак писал, что «одухотворение» входит во все предметы и явления, лишь стоит «потянуть шнур» занавеса, «свивающий с границы неодушевлённого». В звуковом составе следующей строки стихотворения — «Пробежит вторженья дрожь» — закодирована семантика глагола «пробежать», то есть «быстро, бегом переместиться», «прозвучать, быстро распространяясь». Этими звуками, «которые бегут, как раз оказываются звуки заглавия книги „Второе рождение“: „вторженья дрожь“ / „второе рождение“». Таким образом, заключает исследователь, представления о функциях «занавеса» и «бега» у Пастернака «подобны, смежны и взаимозаменимы»: если занавес — это «материальное воплощение контакта (внешнего и внутреннего)», то бег — его кинетическое воплощение, «способ касания, передачи энергии, чаще всего с эффектом моментальности действия».