Миф душевной болезни: Основы управления личностью () — книга Томаса Саса, вышедшая в 1961 году. Книга принесла Сасу всемирную известность и считается очень влиятельной в антипсихиатрическом движении. Т. Сас утверждает в ней, что психическое заболевание является социальным конструктом, созданным врачами, и что этот термин — по сути, метафора: любое заболевание должно представлять собой объективно доказуемую биологическую патологию, а психические заболевания не соответствуют этому критерию. По Сасу, то, что психиатры называют «психическим заболеванием», в действительности является отклонением от конвенциональной реальности (consensus reality) или общепринятой этики.
По мнению Т. Саса, психические заболевания, состояния безумства и многие преступления создаются, то есть определяются как таковые, контролирующими силами культуры, морали и взглядами так называемого «реального мира», распространяемыми мировой наукой, религией и правительствами — наподобие, например, понятий «ереси», «язычества» и «грешников» до времён промышленной революции. По многим вопросам Сас согласен с Вильгельмом Райхом, Александром Лоуэном, Рональдом Лэйнгом, Артуром Яновым и Питером Бреггином (из перечисленных лиц все являются психиатрами, за исключением Янова, который является психологом). Их взгляды, теории и методы психотерапии критиковались и отвергались большинством учёных-медиков и медицинских работников XX века. Сас отмечает, что основой его психотерапии является прежде всего позитивность, участие и честность в отношениях с пациентом.
Краткое содержание книги Сас не отрицает, что, возможно, у некоторых пациентов, получающих небрежный диагноз «душевной болезни», в будущем будут найдены серьёзные физико-химические нарушения и что, вероятнее всего, это будет касаться группы расстройств, объединяемых под диагнозом «шизофрения», но тем не менее он подчёркивает, что большинство психических расстройств не является болезнями в подлинном смысле этого слова. Выбрав в качестве примера конверсионный невроз (истерию), он показывает на этом примере, что в основе «психических заболеваний» лежат не биологические, а социально-психологические проблемы.
Как подчёркивает Сас, вопрос о том, что представляет собой психиатрия и что представляет собой душевное заболевание, имеет отношение прежде всего к тому, что делают большинство психиатров и психотерапевтов, чем они занимаются. В действительности работа психиатров и психотерапевтов сводится преимущественно к общению с пациентами с помощью языка, невербальных знаков и определённых правил, а затем — к анализу посредством словесных символов этих коммуникативных взаимодействий. Используя методы коммуникативного анализа, психиатрия, таким образом, имеет много общего с науками, занимающимися изучением языка и коммуникативного поведения, — с символической логикой, семиотикой и социологией. При этом психиатрию продолжают традиционно относить к области медицины, хотя реально человеческое поведение, связанное с использованием знаков, похоже, не поддаётся изучению и пониманию в контексте медицины, концептуальный каркас которой всегда опирался на принципы физики и химии.
По Сасу, задача психиатрии как науки заключается в изучении индивидуального поведения, причём психиатрические теории стремятся объяснить, а психотерапевтические системы — изменить человеческое поведение. Из всего многообразия типов человеческого поведения именно речевая форма (общение на обычном языке) представляет собой центральную область интересов психиатрии, поэтому структура языковых игр — та сфера, где сходятся интересы лингвистики, философии, психиатрии и семиотики, каждая из которых сосредотачивается на разных аспектах языковой игры.
Сас отмечает, что его книгу не следует рассматривать как попытку «развенчать» психиатрию. По словам Саса, «сейчас слишком много книг, которые пытаются либо рекламировать психиатрию и психотерапию, либо обличать и ту и другую», причём в первых, как правило, излагается традиционная концепция «душевной болезни», а в последних утверждается, что сами психиатры «душевно больны» и психиатрия — несостоятельный метод для лечения «недуга», обозначаемого понятием «душевной болезни». Вопреки обеим этим точкам зрения, Сас утверждает иное: хотя концепция душевной болезни и недейственна, сама психиатрия могла бы стать наукой, а психотерапия — эффективный метод, позволяющий не столько оправиться от «болезни», сколько узнать что-то о себе, о других людях и о жизни вообще.
Выбирая в качестве примера «душевного заболевания» конверсионную истерию, Сас показывает на её примере необходимость отличать телесные заболевания от имитации таких заболеваний, «истинное» (подлинное) от «неистинного» (ложного). Он рассматривает истерию в контексте использования знаков («Истерия — невербальная форма коммуникации, использующая особый набор знаков»), следования правилам (она представляет собой «систему поведения, следующую правилам, находящую особое применение для правил беспомощности, недомогания и принуждения») и участия в играх (истерия — «игра, отличающаяся, помимо прочего, конечными целями, состоящими в доминировании и межличностном контроле, а также изощренными стратегиями»). Рассматривая соотношение между симуляцией, истерией и обычным (физическим) заболеванием, Сас отмечает, что эти понятия соотносятся между собой как понятия лжи, заблуждения и правды.
Как указывает Сас, его утверждения, касающиеся истерии, можно отнести и к другим так называемым «душевным заболеваниям», а различия между «душевными заболеваниями» — например, между истерией, обсессиями, паранойей — можно сопоставить с очевидными различиями среди всего многообразия языков. Так, внутри той или иной языковой группы, например индоевропейской, имеется значительное сходство между языками, и в то же время языки одной и той же группы существенно отличаются от языков другой (например, английский и французский существенно отличаются от венгерского). И подобным же образом существуют различия между истерией и галлюцинациями, с одной стороны, и паранойей — с другой: в то время как истерия и галлюцинации используют иконические знаки, паранойя предпочитает конвенциональные знаки (обыденную речь).
По утверждению Саса, понятие человека, «страдающего душевной болезнью», ущербно в научном смысле и приводит к широкому распространению мнения, будто социальные и этические проблемы человеческой жизни, переживаемые и выражаемые в телесных ощущениях или знаках (либо других «психических симптомах»), в значительной мере схожи с заболеваниями тела. Также это понятие подрывает принцип индивидуальной ответственности, на котором основана демократическая политическая система: вина за антисоциальное поведение перекладывается на внешний по отношению к самому человеку источник («болезнь»). Наконец, эта установка мешает пациенту осуществить критический, психоаналитический подход к проблемам, которые «психиатрические симптомы» одновременно и скрывают, и выражают.
Книга первая «Миф о душевной болезни» (части I и II) В части I книги «Миф душевной болезни» Сас прослеживает возникновение и развитие концепций истерии и «душевной болезни», а также социально-исторический контекст возникновения и развития этих концепций. По утверждению Саса, феномен душевной болезни зависит от социально-исторического фона и в зависимости от этих условий становится ярче либо меркнет или вовсе пропадает. Сас рассматривает переплетение концептуальных и социально-исторических корней понятия душевной болезни. Во II части книги он обращается к «Очеркам по истерии» Й. Брейера и З. Фрейда, затем к современным Сасу психиатрическим установкам в отношении истерии, после чего осуществляет критический анализ связей между конверсионной истерией и современными концепциями психосоматической медицины.
Как отмечает Сас, в период зарождения концепции истерии Жана Шарко его современники Й. Брейер, З. Фрейд и другие замечали, что некоторые модели человеческого поведения напоминают неврологические заболевания, хотя и существенно от них отличаются. Ряд исторических и социальных причин привёл к тому, что эти феномены стали определяться и классифицироваться как представители класса «болезнь», и благодаря этому истерия как квазиневрологическая болезнь образовала ядро, вокруг которого в дальнейшем была выстроена обширная структура «психопатологии». Ошибочная классификация истерии как болезни была обусловлена прежде всего редукционистской концепцией индивидуального поведения, характерной для XIX века: согласно этой концепции, всё поведение рассматривалось как проблема мышечной и нервной физиологии, и считалось, что нет существенных различий между, с одной стороны, сложными эпизодами поведения, выработанными через обучение, и, с другой стороны, поведенческими проявлениями дефектов тела.
Открытие Шарко, в результате которого истерию признали медики, по сути имело характер социальной реформы, а не научного открытия: если до этого истерию ошибочно были склонны считать симуляцией, полагая, будто поведение, имитирующее болезнь, является попыткой намеренно смошенничать и одурачить доктора, что приводило к необходимости осуждать такое поведение, то, признав истерию болезнью, медикам удалось избежать унизительного «диагноза» симуляции и предотвратить порицание страдающих пациентов, продвинув таким образом их в более высокий ранг. Но это было достигнуто ценой затемнения логического характера наблюдаемых феноменов.
Книга вторая «Основы теории индивидуального поведения» (части III, IV и V) В то время как части I и II книги «Миф душевной болезни» содержат в себе, по формулировке самого Саса, «в высшей степени „деструктивный“ анализ концепции душевной болезни и психиатрии как псевдомедицинской инстанции», части III, IV и V заключают в себе конструктивный синтез знания, используемый Сасом для того, чтобы заполнить пробел, оставленный мифом о душевной болезни, — синтез, основанный частично на материалах выдающихся представителей психиатрии, психоанализа и других наук, а частично на наблюдениях и идеях самого Саса.
В III части Сас осуществляет семиотический анализ истерии. По утверждению Саса, если считать истерию особой формой коммуникативного поведения и сравнивать её с языками, бессмысленно изучать её «причины» в медицинском смысле слова (то есть этиологию), но есть смысл изучать лишь, как истерии научаются и что она означает. Согласно Сасу, основной чертой языка истерии является его иконичность (как известно, иконическими являются знаки, для которых характерно соответствие означающего и означаемого, основанное на их внешнем сходстве, их подобии; коммуникация осуществляется с помощью изображений, а не конвенциональных знаков). Язык истерии, по сути, состоит из изображений, картин, он подобен пантомиме, «немому» представлению, с помощью которого пациент формирует сообщение посредством невербальных знаков. Задача психиатра — разгадать это сообщение, «перевести» его на обыденный язык. Сас называет истерию «протоязыком», то есть языком, находящимся на уровне более низком, чем объектный (обычный) язык и метаязык, — объектный (обычный) язык находится в метаотношении к протоязыку. В отношении когнитивных целей язык истерии значительно ниже по уровню, чем объектный и метаязык, но гораздо эффективней в плане выражения эмоций и побудительной коммуникации. Протоязык относительно недискурсивен, в отличие от языковых систем, строящихся на конвенциональных знаках, таких как обыденный язык или математика.