«Царь Фёдор Иоаннович» — трагедия в пяти действиях А. К. Толстого, написанная и впервые опубликованная в 1868 году; вторая часть драматической трилогии, первой частью которой стала трагедия «Смерть Иоанна Грозного» (1866), а заключительной — «Царь Борис» (1870).

Толстой писал свою трагедию, опираясь на Н. М. Карамзина, но одновременно и полемизируя с ним, что прежде и больше всего сказалось на образе главного её героя — «одной из самых интересных фигур в русской литературе», по словам критика, и одной из самых содержательных ролей в русском театральном репертуаре. Оказавшаяся под цензурным запретом трагедия впервые была поставлена на профессиональной сцене лишь спустя 30 лет после завершения. Сам Толстой считал «Царя Фёдора» лучшей из своих пьес, и какие бы недостатки ни находили в ней критики, на редкость счастливой оказалась сценическая история трагедии, сыгравшей, в частности, наряду с чеховской «Чайкой» исключительную роль в становлении Московского Художественного театра.

История создания

Эпоха Ивана Грозного и царствования, непосредственно следовавшие за ней, интересовали Алексея Толстого с молодых лет; к этому периоду истории он обращался в балладе «Василий Шибанов» (1840) и в романе «Князь Серебряный», задуманном ещё в 40-х годах. Роман был закончен в 1862 году, к этому времени относится и замысел трагедии «Смерть Иоанна Грозного», — о драматической трилогии, посвящённой событиям конца XVI — начала XVII века, Толстой в то время ещё не помышлял. Лишь в 1865 году, когда уже были закончены и «Смерть Иоанна Грозного», и первый акт «Царя Фёдора», Толстой сообщил Каролине Павловой (переведшей на немецкий язык его первую трагедию): «Знаете новость? Вы ведь думаете, что перевели трагедию в 5 действиях под названием „Смерть Иоанна“? Ничуть не бывало! Вы перевели только пролог к большой драматической поэме, которая будет называться „Борис Годунов“».

Замысел трилогии складывался в процессе работы над «Царём Фёдором», и первоначально Толстой намеревался завершить свою «драматическую поэму» пьесой под названием «Дмитрий Самозванец». Но вскоре обнаружил, что Лжедмитрий I ему совершенно неинтересен — в отличие от Бориса Годунова, которого он тоже, по собственному признанию, полюбил не сразу: «Царь Борис, — сообщал Толстой в одном из своих писем, — не только посещает меня, но сидит со мной неотлучно и благосклонно повёртывается на все стороны, чтобы я мог разглядеть его. Увидав его так близко, я его, признаюсь, полюбил». Собственно, только в процессе сочинения «Царя Бориса», Толстой понял, что у него складывается именно трилогия.

Стихотворная трагедия уже во времена А. С. Пушкина была уходящим жанром — её повсеместно вытесняла прозаическая драма, и в то время, когда Толстой сочинял свою драматическую трилогию, российскую сцену уже завоевали прозаические драмы А. Островского, И. Тургенева, А. Сухово-Кобылина. И тем не менее Толстой писал свою более романтическую, нежели историческую трилогию тем же белым 5-стопным, «шекспировским», ямбом, каким написан «Борис Годунов» Пушкина (исключение в «Царе Фёдоре» составляют две массовые сцены, на Яузе и перед Архангельским собором, — народ у Толстого говорит прозой).

Первая часть трилогии, «Смерть Иоанна Грозного», была опубликована в журнале «Отечественные записки» в начале 1866 года. Цензура допустила постановку пьесы в обеих столицах (и она с успехом шла в Александринском театре в Петербурге и в Малом в МосквеВенгеров С. А.. s:ЭСБЕ/Толстой, Алексей Константинович), но запретила — под пустяковым предлогом — ставить её в провинции.

В «Царе Фёдоре» действие происходит, как указал Толстой в ремарке, «в конце XVI столетия». События, представленные в пьесе, охватывают период с 1585 года, когда состоялось примирение Ивана Шуйского с Борисом Годуновым, по 1591 год, когда погиб царевич Дмитрий. В основу сюжета легли несколько страниц из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, где Толстой, помимо основных исторических фактов, почерпнул и многие детали; даже некоторые реплики его персонажей, в том числе упрёк Голубя-сына: «Князь Иван Петрович! Вы нашими миритесь головами!», — являются фактическими цитатами из Карамзина.

В то же время во многом существенном драматург не согласился с историком, и это в первую очередь касается характеров главных действующих лиц. Не намереваясь в своей трагедии следовать жанру исторической хроники, Толстой мог смещать события в соответствии со своим поэтическим замыслом: так, смерть Ивана Шуйского и гибель царевича Дмитрия происходят в пьесе одновременно, хотя в реальной истории эти события разделяют два с половиной года. С реальными историческими лицами в трагедии соседствуют вымышленные персонажи, но в иных случаях и исторические лица не имеют со своими прототипами ничего общего, кроме имени, как Михайло Головин или князь Григорий Шаховской, никогда не бывший сторонником Шуйских, благополучно переживший и Фёдора, и Годунова. Не имеют под собой исторической основы и некоторые сюжетные линии, в том числе линия Шаховской — Мстиславская и размолвка Фёдора с Борисом из-за Шуйских. Вообще, следование исторической правде Толстой не считал своей первостепенной задачей и ещё по поводу «Смерти Иоанна Грозного», предвидя возможные возражения, писал: «Поэт… имеет только одну обязанность: быть верным самому себе и создавать характеры так, чтобы они сами себе не противоречили; человеческая правда — вот его закон; исторической правдой он не связан. Укладывается она в его драму — тем лучше; не укладывается — он обходится и без неё».

В 1865—1866 годах Толстой читал «Царя Фёдора» своим друзьям, но эта первоначальная редакция, о которой известно, что Углич, включая гибель царевича, занимал в ней значительное место, не сохранилась. Переписка Толстого свидетельствует о том, что трагедия вызвала немало возражений и была переработана: «…мне кажется, я столько же зачеркнул, сколько оставил», — писал драматург. Известная нам версия «Царя Фёдора» была закончена в начале 1868 года и в том же году опубликована в журнале «Вестник Европы», в № 5.

Допустив публикацию, цензура, однако, запретила постановку «Царя Фёдора» на сцене, и на сей раз не только в провинции, но и в столицах — как пьесы, колеблющей принципы самодержавия. «Нахожу трагедию гр. Толстого „Фёдор Иоаннович“, — писал министр внутренних дел А. Е. Тимашев, — в настоящем её виде совершенно невозможною для сцены. Личность царя изображена так, что некоторые места пиесы неминуемо породят в публике самый неприличный хохот». И хотя Толстой внёс в своё сочинение ряд изменений, трагедию это не спасло. Ещё надеясь добиться отмены запрета, Толстой написал «Проект постановки на сцену трагедии „Царь Фёдор Иоаннович“», также опубликованный в «Вестнике Европы», в декабре 1868 года; но первая постановка состоялась спустя много лет после его смерти.

Концепция Сам Алексей Толстой отмечал как важную и даже «исключительную», никогда прежде не встречавшуюся, особенность своей трагедии то, что борьба в ней происходит не между главным героем и его оппонентом, а между «двумя вторыми героями». Главный же герой в борьбе никоим образом не участвует, — его бездействие, собственно, и становится причиной всех драматических коллизий этой пьесы:

Борис Годунов

Что именно Борис Годунов является главным героем всей его драматической трилогии, Толстой подтвердил и в 1874 году, составляя своё краткое жизнеописание для итальянского литературоведа А. де Губернатиса: «Мною была написана трилогия „Борис Годунов“ в трёх самостоятельных драмах».

Толстой в своей трилогии опирался на официальную версию, поддержанную и Н. М. Карамзиным, согласно которой Борис Годунов, враждовавший с боярами Романовыми, предками царствующей династии, был непосредственно причастен к гибели царевича Дмитрия. Так, Карамзин в своей «Истории государства Российского» писал, что все беды, обрушившиеся на Годунова в недолгие годы его царствования, начались с «внутреннего беспокойства Борисова сердца». «Беспокойство сердца» стало главной темой заключительной части трилогии, «Царь Борис», во второй её части драматург недвусмысленно даёт понять, что царевич был убит по приказу Годунова.

Историки давно оспаривают эту версию — и сам факт убийства, и причастность Годунова к гибели царевича, как оспаривают и право незаконнорождённого, с точки зрения церкви, Дмитрия наследовать престол, и реальность притязаний на престол со стороны Годунова, в 1591 году и позже мечтавшего лишь об одном — остаться после смерти слабого здоровьем Фёдора правителем при его сыне и делавшего всё возможное и невозможное, чтобы этот бесспорно законный наследник родился: историческая Ирина, по свидетельствам современников, «часто, но неудачно бывала беременна», и к каким только лекарям, знахарям, колдунам не обращался с этой бедой Борис. И во времена Толстого было известно, что вина Бориса по крайней мере не доказана; тем не менее драматург приписал ему и это преступление, создавая образ человека, не склонного останавливаться ни перед чем. При этом он разошёлся с Карамзиным в толковании мотивов, движущих Годуновым: у Карамзина Борис «хотел, умел благотворить, но единственно из любви ко славе и власти; видел в добродетели не цель, а средство к достижению цели». Толстой же в комментарии к своей трагедии («Проекте постановки на сцену трагедии „Царь Фёдор Иоаннович“») писал: «Как ни жестоки его меры, зритель должен видеть, что они внушены ему не одним только честолюбием, но и более благородной целью, благом всей земли, и если не простить ему приговора Димитрия, то понять, что Димитрий есть действительное препятствие к достижению этой цели». Нравственной оценки приписанного Борису преступления его указание не меняло — заключительная часть трилогии, в которой Борис сам выносил себе приговор:

не оставляла на этот счёт никаких сомнений; но это указание важно для концепции трагедии в целом: в «Царе Фёдоре» борются не «добро» и «зло», а различные политические тенденции. Сочувствуя поборникам «старины», Толстой в полной мере сознавал, что историческая правота — на стороне Бориса, о чём свидетельствует его прекрасный, по мнению П. В. Анненкова, монолог в пятом акте.

Иван Шуйский Историю 300-летней давности Алексей Толстой писал, думая о настоящем: неприятие современного ему самодержавно-бюрократического государства, усилившееся в «эпоху первоначального накопления», нашло своё отражение в его драматической трилогии. «Двух станов не боец», Толстой, которому оказалось не по пути ни с «западниками», ни со «славянофилами», свой идеал находил в домонгольском прошлом: Киевская Русь и Новгород, с их широкими международными связями, не страдали национальной замкнутостью и порождённой ею косностью и не знали деспотизма, который утвердился в Московском царстве и в глазах Толстого не искупался «собиранием земель». С Московского царства началось для него оскудение аристократии и падение её политического влияния — то, что Толстой болезненно переживал в современной ему России, и если, например, для декабристов новгородское вече было осуществлением начал «народоправства», то Толстой считал Новгород «республикой в высшей степени аристократической».